— Правильно! — согласился Николай, постаравшись кивнуть как можно более «пьяно», логично рассудив, что будет, наверное, лучше, если Александр не заметит, что он никогда не пьянеет, всегда оставаясь трезвым.

— А он мне — не там, земеля, деньги зарабатывал. На Балканы ехать надо. В общем, базары у нас несколько дней про всю туфту шли, потом он меня уговорил.

— Значит, за сербов?

— Мне-то по хрену все это — лишь бы платили. Я тебе так скажу — эти штучки с православием да мусульманством — один треп. Теперь я это точно знаю, а тогда только чувствовал. Там просто война за деньги да за землю. Кто у кого больше отхапает и кто больше на этом поимеет… Тебе вообще это интересно?

— Ну конечно… — Коля постарался не выдать, как заинтересован он в этом разговоре.

— Тогда давай еще по одной. Бог ведь троицу любит, правильно?

— Давай!

— Короче, договорились мы с этим корешом вместе туда податься. Он как раз уже должен был возвращаться после отпуска. Сделал я документы, взяли билеты, у поезда московского должны были встретиться…

— А что, туда поезда ходят?

— Нет, я ж тебе по-русски объясняю, не врубаешься ты, что ли? — укоризненно покачал головой захмелевший Александр. — Отсюда надо ехать поездом до Москвы, а уже оттуда в Белград лететь самолетом.

— Понял теперь.

— Прихожу, короче, на поезд — стоит мой кореш, сопли жует: какие-то у него проблемы с визой возникли. Ешь твою, думаю! Чего я там один, найду?

— В натуре.

— А он — давай, двигай, в Белграде я тебя нагоню, у меня тут работы на два дня от силы. Я тебе дам телефоны одного департамента, правительственные люди там сидят — тебя встретят, устроят, все как положено будет. А я приеду — в часть вместе добираться будем, не боись.

— И ты поехал?

— А чего мне терять? Поехал!

— И как?

— Обалдеть. Прилетаю, значит, беру такси в аэропорту, еду в город. Стоит блок-пост. «Документы давай!» Показал. «Иностранец! Шпион! Мы с тобой сейчас разберемся!» Это я и без перевода понял.

Хватают меня под руки да в тюрьму местную. Тюрьма — сдохнуть можно, конечно.

— Чего, суровая?

— Да подвал обыкновенный в доме жилом, правда, там никто не живет уже давно… Пару клеток-комнатушек отгородили — камеры сделали, называется.

— И что дальше?

— Я третьим стал в нашей камере. Сидел там уже один румын, который, как и я, за каким-то хреном в эту чертову страну приперся. И местный, серб, который куда-то там какое-то оружие переправлял — я толком и не разобрался, чего он натворил, но за что-то его посадили. Трое суток сижу — на хрен никому не нужен, никто со мной и не думает разбираться. А кормят, как собак, сдохнуть можно.

— Плохо небось совсем было, да? — с сочувствием поинтересовался Николай, окидывая взглядом их уставленный закусками стол.

— Ты знаешь, что такое бобовая каша?

— Наверное, представляю.

— Ни фига ты, Коля, не представляешь. Только не обижайся, потому что я и сам до поры до времени не думал, что такое можно людям давать.

— Так что ж там, Саша, за каша такая страшная была, господи?

— Представь — сербы бобы потолкут, кипяточком зальют — жрите, господа. Бля!

— Ты это… не расстраивайся особо. Все прошло уже. Давай лучше еще по пятьдесят — для поправки настроения. И закусим, — предложил Коля, — тут у нас, слава Богу, не бобовая кашка по-сербски.

— Ты прав.

Они снова выпили, и Александр продолжил повествование, по ходу дела аппетитно закусывая:

— На четвертые сутки приходят двое… А, стой! Забыл рассказать. Меня, как в камеру сунули, обыскали не очень старательно — куртку, штаны протрясли, а в тенниске, в нагрудном кармане, две сигареты «Бонд» в мягкой пачке не заметили. Я их достал, серб откуда-то из угла вытащил спичечный коробок — сидим, курим, балдеем. Румыну тоже предлагали затянуться, так тот отказался. И вдруг двери камеры открываются, вбегает наш охранник — злой-презлой!

— За курево?

— Ну! Да как звезданет мне по голове дубинкой! Короче, сигарета в одну сторону, я — в другую. Дубинка по касательной прошла, так мне показалось, что ухо в трубочку скрутилось и тут же раскрутилось. Болит — не могу прямо. А он, не останавливаясь, с разворота, сербу — прямо по морде. Я уж думал, тот сигарету и проглотит.

— Бляха, сука, а?

— Не, ты самый смех-то послушай. Мы, так сказать, за дело получили. А румын, козел, курить же отказался — сидел весь такой примерный и на нас осуждающе смотрел. Так охранник, «повоспитывав» нас, постоял-постоял, посмотрел на румынскую рожу — да как звезданет и ему, для профилактики! — громко рассмеялся Александр, и Николай, представив эту невеселую в общем картину, искренне поддержал смехом своего нового знакомого. — Так эта сука румынская на нас так обиделась, что совсем с нами разговаривать перестала.

— Ну, кадры!

— Ага, эти «кадры» нас с сербом за непослушание и нарушение режима в колодки заковали.

— В смысле?

— В прямом смысле — две доски с прорезями для рук и ног связываются вместе. И ты сидишь, как сыч, ничего сделать не можешь. Ни сидеть толком, ни лежать. Спина затекает, суставы ломит — жить не хочется.

— Ни черта себе!

— Да, братка, дела были… Давай еще, что ли?

— Давай, сколько той жизни! — и Николай сам разлил коньяк по рюмкам, постаравшись налить своему собеседнику чуть побольше, чем себе.