Трудно сказать, сколько часов проспал Николай. Разбудил его шум мотоцикла во дворе. Затем он услышал разговор на немецком языке. Хозяин дома о чем-то упрашивал оккупанта. Внезапно дверь сарая отворилась, и кто-то начал ворошить сено. Сазонов замер, крепко сжимая холодную рукоятку пистолета. "Если немцы меня обнаружат, буду стрелять, — решил Николай. — Их тут не более двух". Шорох сена вскоре утих, и дверь затворилась. "Пронесло", — подумал Сазонов, облегченно вздохнув.

Вскоре литовец принес стрелку-радисту еду и сказал, что ему больше нельзя здесь оставаться. Немцы вот-вот должны приехать за сеном.

Наспех поев, Сазонов вышел во двор. Ночь стояла тихая, в небе мерцали неяркие звезды. Поблагодарив хозяина за помощь и заботу, Николай расспросил, как ему лучше идти, и тронулся в путь. Всю ночь он шагал по болоту, пробираясь через камыши и заросли. На рассвете, усталый и до нитки промокший, Сазонов сгреб под куст опавшую листву и прилег отдохнуть. Когда проснулся, был уже день. Впереди лежала поляна, а за ней начинался лес. Но он был таким редким, что Николай не решился в него входить. Там могли быть фашисты.

. Около двух часов Сазонов лежал в кустарнике, обдумывая, как лучше выйти из создавшегося положения. Солнце поднялось уже высоко. Внимательно прислушиваясь к различным звукам и шорохам, он вдруг уловил доносившийся издалека знакомый мотив. Сначала он слышался очень слабо, потом, видимо подгоняемый попутным ветром, стал звучать все сильнее. "Боже мой! встрепенулся Николай. — Да это же "катюша"! Это же свои!"

Он вскочил и, прихрамывая, побежал навстречу песне.

— Руки вверх! — остановил его резкий окрик из-за кустов. Перед Сазоновым, словно из-под земли, выросли два солдата с автоматами наперевес. На пилотках у них сверкнули звездочки.

— Братцы! — воскликнул Николай.

— Руки вверх! — послышался в ответ все такой же строгий голос.

Сазонов нехотя поднял над головой грязные ладони и обиженно обронил:

— Свой я, понимаете?

— Там разберемся.

Внешний вид у Сазонова был действительно настораживающе подозрительным. Рваные штаны и рубаха пришлись ему не по росту. Борода отросла, как у старика.

Солдаты быстро обыскали стрелка-радиста, разоружили и повели в штаб. После непродолжительного допроса его направили в медсанбат. Там он и встретился с Мельниковым.

В медсанбате друзьям оказали первую медицинскую помощь.

Потом объявили:

— Поедете в госпиталь.

Как ни просили штурман и стрелок-радист отправить их в родной полк, врачи оставались неумолимыми. Друзей положили в лазарет. Но они не могли примириться с таким решением и ночью сбежали оттуда. Добравшись до ближайшей железнодорожной станции, беглецы .сели на попутный товарняк и вскоре прибыли в полк.

На рассвете, когда летчики еще спали, друзья перешагнули порог родного общежития.

— Ребята! Мельников и Сазонов вернулись!

Эта новость моментально облетела весь полк. Как по тревоге, сбежались люди. Они жали друзьям руки, обнимали их, целовали. Измученные и исхудавшие, Мельников и Сазонов на вопросы отвечали вяло, улыбаясь через силу. Им хотелось спать, только спать.

Больше месяца прошло с тех пор, как мы с Губановым, завершив лечение, вернулись в полк. А в летной столовой и в полковом штабе по-прежнему висели плакаты, посвященные подвигу экипажа гвардии капитана Ю. А. Кожевникова. Их специально не снимали со стен, чтобы молодые летчика запомнили героев своей части.

А Мельников и Сазонов после лечения и отдыха возвратились в родной полк и продолжали воевать. Они совершили еще десятки боевых вылетов на пикирующем бомбардировщике.

Несмотря на осень, в Прибалтике удерживалась хорошая погода. Заправленные горючим и снаряженные бомбами самолеты стояли на бетонке в полной готовности, по команды на вылет почему-то не поступало. Было в этом что-то странное. Однако летчики, как ни в чем не бывало, сидели в сторонке курили и балагурили.

— Садись, Ваня, чего стоишь? — дернул за рукав своего друга гвардии старший лейтенант А. П. Аносов.

Иван Шестаков молча курил. Сделав глубокую затяжку, он неторопливо отошел от беспокойного соседа. Обычно веселый и словоохотливый, сегодня Иван сторонился компании.

— У него фурункул вскочил, — выдал его тайну гвардии лейтенант С. М. Сухинин.

— А, вот оно что, — не унимался Аносов. — Значит, сидеть не можешь? Тогда ложись. Лежать лучше, чем сидеть.

Все захохотали. А Аносов вдруг достал из бокового кармана фотокарточку и начал ее рассматривать. Через плечо друга Степан Сухинин тоже взглянул на фото, на котором была молодая девушка в белом платье, с веселыми чуть озорными глазами.