Я узнала от Мон, что после того, как Тхань жестоко избили в полиции, ее привезли в лагерь заключенных, которых называют здесь «мягкоголовыми», — где содержат школьников, студентов, интеллигентов, работников искусства. Их периодически вывозят по ночам в главное управление полиции, а потом отпускают даже домой. Что же касается «твердоголовых» — а такими в полиции считали рабочих, — было ясно, что их бесполезно возить в управление и опасно отпускать на свободу.

Мон говорила, что я напоминаю ей Тхань, только я намного спокойнее. Тхань же с утра до ночи ругала и полицейских и надзирателей, а иногда пускала в ход кулаки. Где она сейчас? Может, ее сослали на Пуло-Кондор, как предполагал когда-то Хоанг?

Я все чаще думала о доме, о родных: знают ли они, что я арестована? Коли знают, наверное, места себе не находят, и я тоже начинала мучиться…

По случаю начала весны лагерные власти устроили концерт художественной самодеятельности в театре Нгуен Ван Хао. Там для нас даже было приготовлено угощенье и нам разрешили игры и танцы. Мне сразу вспомнился последний праздник Тет, который я встречала дома. Мама приготовила сушеную рыбу с солеными бобовыми ростками. Перед глазами стояли милые сердцу картины: ряды грейпфрутовых деревьев позади нашего дома, остров Гао посреди широкой реки, долина Анфудонг на другом берегу и дорога, обсаженная с обеих сторон деревьями фыонг. В этом году они пышно цвели, и лепестки, медленно кружась, осыпались на землю. Когда я была маленькая, мы по пути в школу очень любили собирать эти лепестки.

В те дни самыми трудными для меня были часы «дискуссий» с лагерным начальством. Три раза в день — утром, в обед и вечером меня вызывали в канцелярию. Зыонг Динь Хиеу я больше не видела, но зато каждый день встречалась с Черным Тханем. Он действительно был очень смуглый, низкорослый, с кривыми ногами, тонкогубый, с глазами навыкате и вечно взъерошенными волосами, брюки и клетчатая рубашка у него всегда были мятые и неопрятные. От него частенько попахивало водкой, и он непрестанно, громко чавкая, жевал бетель [29] . Едва открыв рот, Черный Тхань изрыгал ругательства. Однако в первые дни, когда я объявила голодовку, Тхань елейным голосом спрашивал меня:

— Почему ты не ешь? Сколько же времени ты собираешься голодать? Может быть, тебе нужны книги и тетради? Скажи, тебе немедленно принесут, будешь продолжать занятия.

Но чаще всего со мной беседовали «специалисты по перевоспитанию». Среди них я узнала и тех, которые меня арестовали, — маленького и смуглого звали Лун, а высокого светлокожего полицейского — Занг. Снова и снова повторяли они одно и то же: учащиеся и студенты — это будущее страны, и правительство хочет, чтобы молодежь помогала государству. Только сотрудничая с ними, можно обеспечить себе будущее, получить возможность поехать на учебу в Америку. Коммунисты же используют доверчивую молодежь в своих корыстных интересах.

Они рассказывали об учащихся и студентах из Северного Вьетнама, которые перешли семнадцатую параллель якобы из-за того, что там им очень трудно жилось. Рассказывали и о земельной реформе в Северном Вьетнаме, о борьбе в области культуры и искусства, о том, что там вся интеллигенция находится под надзором, что людям там без конца «промывают мозги», а неугодных отправляют на каторжные работы.

Я не слушала все эти речи. Однако иногда, не выдержав, вступала в спор со своими противниками. Время от времени в соседней комнате звонил телефон, и тогда мои собеседники пулей летели к нему. Я догадывалась, что это звонят Зыонг Динь Хиеу, майор Кхам или Черный Тхань и интересуются результатами нашего «собеседования». Я слышала, как полицейские докладывали:

— Нет, малышка упорствует, пытается спорить, ничего не желает слушать!

Однажды Черный Тхань пришел к нам в комнату, подозвал к себе госпожу Бай и громко спросил:

— Ну как?

— Она не поддается перевоспитанию, — ответила надзирательница, — и не соблюдает правил внутреннего распорядка, но в основном ведет себя спокойно, после прогулки сразу ложится спать, иногда поет.

Так прошел двадцать один день. От этих бесконечных «дискуссий» у меня начались головные боли. Каждый раз, когда подходило время идти на беседу и глядеть на мерзкие физиономии, меня охватывало бешенство.

Однажды в конце очередной беседы, повернувшись к окну, я увидела подъехавшего на машине Черного Тханя. Он подозвал стоявшего у дома полицейского и что-то сказал ему. Потом в комнату вошел Занг и еще один полицейский.

— Ну, что вы теперь думаете? — спросил меня Занг.

Я не ответила.

— Майор сказал нам, что вы должны сделать окончательный выбор.

В тот день у меня поднялась температура, все тело ломило, першило в горле, — видно, начиналась лихорадка. Может, оттого, что я плохо себя чувствовала, или оттого, что мне все это стало просто невыносимо, я решила подписать бумагу, которую они мне все время подсовывали. Они хотели принудить меня избрать путь «служения справедливому государству», настаивали, чтобы я подписала бумагу с признанием, что я была «заодно с коммунистами». Я написала все, что они требовали, но изложила также и свои взгляды по поводу того, что здесь происходит, поставила дату и расписалась.

Полицейские поспешно схватили бумагу и стали читать. Один из них нахмурил брови, видимо, его многое не устраивало, но в эту минуту в соседней комнате зазвонил телефон, и они бросились туда, захватив с собой бумагу. Я слышала, как они читали то, что я написала, по телефону. В конце разговора Занг спросил:

— Отправлять немедленно?

Они возвратились в комнату и объявили, что мне приказано вернуться к себе в сектор. Первой мне встретилась госпожа Бай, я не могла отказать себе в удовольствии и громко сказала: