Надо отдать должное всевышнему: он весьма изобретателен и не любит повторения историй, как какой-нибудь заурядный писатель. Вторая жена тоже мучилась, но по-иному. Она не умерла, хотя тоже была беременна. На этот раз умер Громобой. Нет, его не зарезали, не сгноили в тюрьме, не повесили, хотя многие желали ему такой кончины. Он умер на собственной постели, на руках у жены. И нашлись даже люди, которые его оплакали. Иначе и быть не могло. Смерть — это возмездие. Мертвых почитают, ведь они уже никому не могут причинить вреда. Перед лицом смерти все бессильны, она не щадит и убийц. Вот почему покойников оплакивают всех без разбору. Оплакивали и Громобоя. И тетушка Тхить, желавшая смерти своему приемному сыну, и жена, посылавшая мужу, когда он был жив, страшные проклятья, сейчас рыдали над его мертвым телом. Поистине непонятная вещь — слезы!

Через три месяца вдова Громобоя родила мальчика. Родила и будто избавилась от чего-то нечистого. Ей так хотелось начать новую жизнь, узнать настоящую, светлую любовь. Ее сердце, которое, казалось, давно зачахло, вновь расцвело, словно орошенное благодатным дождем. Вдове шел всего двадцать третий год, она была хороша собой и еще не знала настоящего чувства. Перед ней была вся жизнь, быть может, нелегкая, и оставаться одной было нельзя. Сосед, молодой парень, тайно любил ее. Он всегда раньше жалел ее, когда она плакала, и сейчас наконец мог открыться. Парень сказал, что только и ждал случая, чтобы освободить ее из клетки, в которой она жила. Такого случая он бы никогда не дождался, если бы не смерть ее мужа. Вдова хорошо это понимала, но ни словом не укорила юношу. Она верила ему. К тому же он полюбил впервые, а она была уже женщиной, да еще матерью. Любовь у них была особенной. О такой только в романах пишут, возможно, тут сказалось влияние книг, которыми когда-то зачитывался парень, работая на прядильной фабрике. Вскоре молодые подрядились на работу в Сайгон и уехали, бросив ребенка на произвол судьбы.

Тетушка Тхить пожалела малыша, и снова в ее сердце ожила надежда. Она любила этого мальчишку еще больше, чем его отца. Мальчик был тихим, послушным, и тетушка наконец почувствовала себя счастливой. Ей казалось, что в мальчике нет ничего отцовского. Но как можно разглядеть в нежном личике пятимесячного малютки грубые черты сорокалетнего мужчины, если бы даже между ними было сходство! День и ночь молилась тетушка, чтобы мальчик вырос хорошим человеком, и верила, что богородица услышит ее молитвы. Мальчик будет ей утешением в старости. Теперь она не может умереть, пока не вырастит его. Тетушке в ту пору было уже шестьдесят.

К этому времени она обеднела. Да и какое особое богатство могло быть у простой деревенской женщины! Больше половины сбережений пустил по ветру приемный сын, да и дружки его как следует пощипали тетушку, а те крохи, что остались, отобрали враги, которых у него было немало. Вот когда тетушка Тхить поняла, что с плохим сыном нехорошо, но без него еще хуже. Зато без денег было куда спокойнее. В глухой деревне, где на защиту правосудия рассчитывать не приходится, одинокой вдове лучше быть старой и бедной.

Единственное, что осталось у тетушки, — это небольшой сад с огородом, как говорится, последняя кость, которую еще можно глодать. Доходов, правда, он не приносил, но кое-какие овощи все же были. Тетушка постоянно возилась там с усердием, которому могла бы позавидовать любая молодая женщина. Старые и слабые люди часто подолгу сохраняют способность трудиться. Быть может, потому, что это единственная и последняя радость в их жизни. А может, всевышний посылает им силы, чтобы не оставить на старости лет совсем беспомощными. Но когда от усталости у тетушки темнело в глазах, в ушах звенело и нестерпимо ныла спина, ее охватывал страх. Ведь наступит же момент, когда все силы будут истрачены на этот тощий клочок земли, когда она упадет, как перезрелый банан, и не сможет больше подняться. Что станется тогда с ее мальчиком, ее бедным послушным Дыком? [11] Она назвала его так в надежде, что он будет добродетельнее и счастливее отца. Найдется ли человек достаточно великодушный для того, чтобы взять к себе сына Громобоя? Каждый день с ребенком на руках выходила тетушка на улицу попросить молока у кормящих матерей и много раз убеждалась в том, что люди ненавидят несчастного ребенка, в жилах которого течет кровь убийцы. Одни отказывались давать молоко, другие из жалости соглашались покормить его, но потом с брезгливостью торопились вытереть и тщательно вымыть грудь. Увы! Многие, видимо, считали, что из ротика этого младенца сочится яд.

Тетушка Тхить очень страдала. Эта добрая женщина в конце концов возненавидела весь свет. Иногда она жалела о том, что сын ее умер. По крайней мере, было бы кому защитить невинного ребенка. Часто даже самые добродушные люди становятся жестокими, и счастье, что не у всех хватает сил проявить свою жестокость. Иначе человечество давным-давно уничтожило бы себя.

Дык рос здоровым ребенком, гораздо здоровее тех детей, которых кормили их собственные матери. Он был таким пухленьким, гладеньким, хорошеньким. И очень тихим — такими обычно бывают дети в бедных семьях. Утром, напоив Дыка молоком, тетушка сажала его в большую корзину стоявшую на кровати, и уходила. Он некоторое время возился там, как червячок, потом засыпал, а когда просыпался, снова начинал тихонько возиться в корзине. В полдень возвращалась тетушка, стряпала и кормила мальчика, разжевывая ему пищу. Ел он хорошо, с аппетитом, тетушка не успевала подкладывать. Когда он съедал чашку риса, животик его раздувался, (как шарик, глазки делались сонными, и он засыпал. Дети обычно плачут, чтобы обратить на себя внимание взрослых, плачут долго, пока не надоест. Дык даже этим не был похож на других малышей. Плакал он редко, похнычет немножко — и перестанет. Тетушка нарадоваться на него не могла и все благодарила бога. Ну есть ли еще на свете такое дитя! Дык почти не болел. Раза два слегка прихворнул, и то первый раз сам выздоровел, а уж во второй раз она отпаивала его настоем из подорожника и побегов бамбука.

Мальчик развивался быстро, как почка на дереве. Что ни день — он другой. Вот только ум его словно застыл на месте. Ему шел уже четвертый годок, он быстро бегал, а говорить совсем не умел, даже «баба» не мог оказать. Наевшись, он сразу засыпал, а когда просыпался, тупо смотрел по сторонам, зевал и опять спал или ел, ни смеха его, ни плача слышно никогда не было. Дурачком будет, говорили люди, и еще говорили, что отец его забрал все счастье, капли сыну не оставил. Ребенок не в отца, больно тихий, чересчур даже.

Время шло незаметно. Дыку исполнилось пятнадцать лет, ростом он вышел на все двадцать, но вот лицо у него по-прежнему оставалось тупым. Говорить он в конце концов научился, но говорил медленно и был несловоохотлив. За целый день он мог перекинуться с тетушкой всего несколькими словами, и то за едой. Тетушка уже совсем состарилась и стала похожа на кошку. И голос у нее сделался хриплый, как у старой кошки, а лицо сморщенное, словно бумажный фонарик, склеенный неумелым школьником. Она с трудом передвигала ноги, но ходила без палки и все еще ковырялась на своем огороде. Желудки у бедняков часто отдыхают и потому остаются крепкими до старости. Зато и руки должны быть крепкими, надо же как-то прокормить себя. Тетушка ела теперь очень медленно, жевать ей было нечем, каждый кусочек приходилось размачивать. Работать стало невмоготу. Она уже не вскапывала землю, а лишь слегка рыхлила ее, но и на это не хватало сил.