— Подожди… Ян, не здесь же…

Мой язык уже у нее во рту.

— Никто сюда не сунется. Постучат, в крайнем случае. Расслабься, чудо, и молчи. Стонать у тебя получается лучше.

Я сжимаю ее задницу. Прикусываю шею, выбивая из Агаты новые шумные выдохи.

Губами по коже, там, где бьется пульс возле впадинки, отвлекая от того, что хочу сделать пальцами.

Она горячая внизу. Влажная. Сама покорно раздвигает ножки, стоит немного надавить через белье.

Юбка ее мешает. А это значит что? Нахрен юбку.

С молнией возиться долго не приходится, хоть кончики пальцев уже и жжет от нетерпения. Агата пытается оттянуть блузку пониже, потому что на ней сегодня открытые трусики, сидящие низко.

Прячется. Шрам прячет.

— А ну руки прочь, — перехватываю ее запястья, заводя их за спину. Удерживаю одной своей лапой. — Все мое, даже не думай прикрываться.

Присаживаюсь и касаюсь губами шрама. Она дергается, словно я ей каленое железо к коже приложил. Втягивает кислород со свистом и отодвигается, ерзая на столешнице.

Руки я ее отпускаю. Для того чтобы стянуть один чулок и потом быстро связать их. Не слишком сильно, следов не должно остаться.

— Попалась, мышка. Будешь безобразничать, я тебя вообще на стол опрокину и ручонки твои шаловливые привяжу к ножкам. Тогда уже никуда не денешься, — несу всю эту чушь ей на ухо, вылизываю шею, перемежаю все это с укусами.

— Ты пользуешься своим служебным положением, — хнычет, когда я начинаю расстегивать слишком мелкие пуговицы.

И ведь нет у нас дресс-кода, ходи в чем хочешь. Так она назло постоянно выряжается как строгая училка.

Бля-я, никакого терпения не хватает. Рву все нафиг под возмущенное сопение обладательницы таких охрененных сисек. Надо было сначала раздеть, а потом уже руки вязать. Неудобно, блин.

— И положением пользуюсь, и тобой сейчас буду пользоваться по полной, — практически рычу ей в губы, задирая лифчик до самого подбородка.

Да-а-а, моя хорошая. Аж облизываюсь, рассматривая при хорошем освещении сладкие холмики с твердыми, сжавшимися в горошины сосками.

— Не надо… — еще пытается что-то мне возражать Агата, когда щелкаю языком по розовой бусине.

— Детка, только так и надо.

Я осторожно, поддерживая ладонью на спине, все-таки укладываю разомлевшую Потеряшку на стол и встаю между ее разведенными ногами. Закидываю их к себе на бедра.

Специально или случайно шпильку мне в задницу врезала? Но туфельки пусть останутся. Заводит.

Наклоняюсь вперед, накрываю дрожащую малышку своим телом. Одну руку поставить рядом с ее головой, чтобы окончательно не рухнуть на Агату. Столешница — не самое мягкое место для таких маневров.

Трусы ее отодвигаю в сторону. И сразу пальцами в горячую влажность, надавливая, скользя, растирая смазку по всей промежности, слушая хриплые, приглушенные стеснением и боязнью привлечь внимание стоны.

Она постоянно облизывает свои губы, белые зубки мелькают на нижней.

А когда я ввожу пару пальцев в ее разгоряченную узкую плоть, чуть ли не до крови прикусывает.

— Р-развяжи меня, — трясется вся, метает грозные молнии в мои глаза, а у самой кожа вся в мурашках и между ног совсем потоп.

— Не дождешься, — царапаю зубами ключицы, посасываю мочку.

Пальцы не прекращают двигаться в ней. Добавляю большой на клитор и вовремя захватываю ее губы. Вскрик тонет где-то между тем, как я проскальзываю языком в ее рот и жадно прихватываю сочные пухлые губы, как голодный зверь.

В какой-то момент Агата начинает охотно подбрасывать бедра мне навстречу, и я усмехаюсь ей в волосы.

Снова ловлю зубами острый сосок, слегка сжимаю их, чувствуя, как по ее телу проходит новый спазм.

Мучаю ее грудь, размазываю влагу по нежным складочкам. Специально за секунду до вершины ее удовольствия смягчаю натиск, не позволяя девочке кончить.

Эта зараза каждый раз разочарованно хнычет, едва не скулит, но продолжает играть в молчанку.

Ладно, упрямица. А если так?

Опускаюсь между ее ног, сразу языком по всей промежности, останавливаясь губами на пульсирующем клиторе. По кругу, пальцами раздвигая плоть, чтобы Агата ощущала все острее.

— Я-ян!..

Упс, а ротик-то прикрывать теперь некому.