Федор Иванович Панферов всю свою жизнь чувствовал себя неотрывной частицей партии и, умирая, хотел остаться своим творчеством в ее рядах. Литература для него была партийным делом.

Накануне тридцатипятилетия Сталинградской битвы мне позвонил из Ростова однополчанин Георгий Кузнецов:

— Почему совет ветеранов нашей дивизии забыл Ивана Грозного?

— Не пойму о чем речь? — удивился я.

— У тебя короткая память, — упрекнул меня однополчанин, и связь прервалась. Сижу жду повторного звонка и не пойму — за что упрекнул меня однополчанин?

Напраслина... Нет, стоп, стоп! Кого же мы называли Иваном Грозным? И память вернула меня в незабываемое.

Было это в конце сентября 1942 года. Наш полк прибыл оборонять Мамаев курган.

Неожиданно среди защитников кургана стало все чаще и чаще повторяться: «Иван Грозный». Сначала казалось, что так назвали какое-то новое оружие. Но я случайно услышал разговор начальника артиллерии армии генерала Пожарского с командиром полка:

— Свяжитесь с Иваном Грозным, и он вам поможет.

— А где он находится? — спросил командир полка.

— На заводе «Металлист», — пояснил Пожарский, и в голосе его прозвучал упрек, — дескать, пора знать, где обосновался Иван Грозный.

После ранения меня хотели списать за Волгу, но я воспротивился, и командир полка разрешил остаться в санитарной роте. А санрота как раз и располагалась в подвалах завода металлических изделий.

Два дня я добивался от санитаров — кого называют здесь Иваном Грозным? И бесполезно: никто из них не знал, кому присвоено такое царское имя. Однажды, когда боль в ноге унялась, я пошел бродить по заводу и повстречал под эстакадой старшего лейтенанта. Губы добрые, лицо круглое, украинское, с хитринкой в глазах.

— Шо ты шкандыбаешь туточки, кого шукаешь? — спросил он.

— Да вот ищу одного человека.

— Якого?

— Иваном Грозным кличут, он где-то тут, на «Металлисте», — ответил я.

— А як он тоби буде: чи брат, чи кум?

Добродушное лицо старшего лейтенанта тронула еле заметная ироническая улыбка. Я отпарировал:

— Моя прабабушка была тещей его праправнука, а крестились мы с ним под Казанью в одном сельсовете.

— Це дило. Шукай, шукай.

Уходя, он предупредил, что бродить под эстакадой с костылями опасно: начнется обстрел или бомбежка, и деревянные ноги могут подвести. Что касается Ивана Грозного, то о нем, пожалуй, можно узнать у человека, который каждое утро поднимается на эстакаду, на самый верх, в гнездо из рваной арматуры.

Утром, чуть свет, я пришел под эстакаду, но опоздал. В гнезде уже работал, как мне сразу стало ясно, какой-то артиллерийский начальник. Наблюдая за разрывами снарядов и мин, он передавал через радиста, находившегося внизу, поправки, уточнял координаты. По ходу переговоров радиста с огневыми позициями за Волгой я понял, это тут решается какая-то сложная и трудная задача.

И, как потом выяснилось, не только трудная, но очень рискованная. Дело в том, что за насыпью железной дороги, правее Мамаева кургана, скапливались большие силы немецкой пехоты. Они готовились атаковать передний край нашей обороны. Расстояние между противоборствующими сторонами равнялось пятнадцати — двадцати метрам. Необходимо было расстрелять скопившегося противника до атаки. Но как и чем? Авиации тут делать нечего — погубит своих и чужих. Ствольной артиллерии не справиться: навесный огонь дает большое рассеивание, а бить прямой наводкой — мешает насыпь. И вот командующий артиллерией армии поручил выполнение этой задачи минометной батарее.

Однако мина — не снайперская пуля, ее не положишь, как говорят снайперы, прямо в глаз. Даже они, снайперы, при прицеливании дают поправку с учетом метеорологических условий, а мина идет по крутой траектории. Нет, что и говорить, минометчики взялись за рискованное дело.

Надо ли рассказывать о моих переживаниях, если на том участке, по которому готовились открыть огонь, находились мои однополчане. Я готов был бежать туда, к железнодорожной насыпи, чтобы предупредить своих друзей: «Прячьтесь в ниши, плотнее прижимайтесь к стенкам окопов или скорее отходите назад, иначе накроют мины! Свои мины!»

И вот я замер, затаив дыхание: радист, держа телефонную трубку возле уха, уже начал дублировать команды в микрофон рации. Кругом все трещало, но мне казалось, что я услышал, как там, в прибрежной заволжской дубраве, раздался выстрел, затем второй, третий. Мысленно я проследил за полетом этих трех мин. Говорят, что со стороны нельзя заметить летящие мины, но я, честное слово, видел их. Они шли одна за другой, будто вперегонки играли, и даже колебались. Легко сказать, колебались. От такого колебания сердце запало.

— Хорошо, — сказал радист, дублируя указания сверху. — После каждого выстрела проверять уровень и наводку...

Затем последовали цифры. Командир вносил поправки для ведения огня всей батареей.

— Батарея!.. — громко и грозно произнес радист. — Огонь!

И загрохотало. Залп... второй... шестой. Казалось, не будет конца. Я не видел, где рвутся мины, но если говорят, что у слепых зрение в пальцах, то у меня оно, кажется, было в тот момент в ушах. По слуху я пытался угадать, где рвутся мины: казалось, в наших траншеях, если не все, то добрая половина.