— Черная буря — большая беда, как на фронте, тоже потери, — заключил сторож и замолчал.

У него чуткий слух. Он уловил усталые вздохи шофера в камышах, поднялся на ноги и крикнул в темноту:

— Прямо шагай, прямо, вот фонарь!..

— Вижу, — отозвался тот.

— Пора чай варить. И Чируху надо позвать, — сказал я.

— Пора чай варить, пора, — повторил мои слова сторож, будто не понял смысла второй части моего предложения.

Возле таганка запахло керосином. Мой собеседник щелкнул зажигалкой, и в таганке воспламенились два кирпича, поставленные на ребро крестом. Горят кирпичи ровно и жарко, расталкивая сгущающуюся вокруг нас темноту. Языки огня будто разбудили степную ночь: залились неумолчные цикады, над нашими головами заметались какие-то крылатые насекомые, похожие на летучих мышей.

— Керосин много есть, солярка полный склад. Кирпич день керосин пьет, ночь хорошо костер горит. Солярка тоже можно так. Хорошо, правда?

— Находчиво и мудро, — согласился я, вглядываясь в темноту: быть может, вместе с шофером перед таганком появится Петр Чирухин.

Заметив мою настороженность, собеседник взял меня за плечо.

— Нельзя звать сюда Чируху. Не веришь казаху, степь тебя накажет.

— Уже наказала, — ответил я.

— Тебе казах сказал, нельзя сына погибшего фронтовика подводить. Нет ему сюда дороги. Далекая тайга теперь его дом. Беда к нему в душу большая пришла, без водки жить не может.

Это больно кольнуло меня в сердце.

— И давно это с ним случилось?

— Черная буря пришла, и Чируха злой стал. Водку ему давай, много давай...

Появился шофер. Засученные по локоть рукава в грязи, мокрые. В резиновом ведре что-то булькает.

— Вот, — сказал он, — пригоршнями вместе с тиной еле-еле ведро воды наскреб. Заливать радиатор такой нельзя, пусть отстоится. Ночевать придется.

— Ночуем, — согласился я. — Только поужинать надо.

— Понятно, — ответил шофер.

Подвесив резиновое ведро с водой на столбик рядом с фонариком, он будто провалился в аспидную темноту степной ночи. Лишь хруст песчаной пыли под его ногами убедил меня, что мой спутник удаляется в сторону газика.

И снова всполошились цикады. Прислушиваясь к ним и вглядываясь в темноту, я спросил сторожа:

— О чем рассказывают тебе сейчас цикады?

— Ветер ждут. Завтра опять солнце будет желтое, плохое... — И, помолчав, он предупредил, что во время песчаной бури степь опасна, можно заблудиться или утонуть в песках вместе с машиной, как в море в штормовую погоду. Волны и ветер, по его убеждению, не щадят человека в беде. Они от злых сил бесятся. Отец волн — ветер, поэтому казахи не проклинают его — нельзя, он может еще огонь принести и всю степь спалить.

— Значит, нам надо убираться отсюда до рассвета... Жалко, так и не повидал Петра Чирухина. Что он все-таки тут натворил по пьянке?

— Зачем так плохо говоришь? — прервал он меня. — Мой отец Иманкулов, я Иманкулов, сын Иманкулов, запомни... Чируха русский человек. У него будет сын, внуки будут. Пусть они и без нас дружно живут. Понял?

— Стараюсь понять... Спился, сможет ли он взять себя в руки?

— У тебя есть своя голова, у него есть своя голова. Вперед думать надо.

Пропитанные керосином кирпичи, прогреваясь, стали извергать из своих пор синие, шипящие, как на керогазе, штычки огня. И только-теперь творец этого удивительного костра принялся готовить какое-то варево. Залил в задымленный котелок белесую жидкость, бросил в нее ложку соли, горстку чая, кисточки зеленоватой травы и не спеша начал размешивать деревянной лопаточкой с длинным черенком. Размешивал долго, размеренно, сонно, пока лучи фар газика не ослепили его умные, по-степному дальнозоркие глаза.

— Готово. Пора ужинать. Снимай сапоги, — кивнул он шоферу. — Моя горница — юрта собак не пускаю.

— А где у тебя собаки? — спросил шофер, неся корзину с провиантом.

— Они свое место знают: барашка пасут, сусликов ловят, шакалам шею грызут, за верблюдом ходят.

— И поселок стерегут, — подсказал я.

— Зачем поселок собакам? Это моя служба. За тридцать домов расписку дал. Весной людей встречать буду. Зимой собаки мои ноги греют. Кровь собаки всегда горячая — сорок два градуса...

— Скучновато тебе тут, — заметил шофер.

— Имей свою голову, так говорить. Горницу посмотри, тогда говори.

Юрта — его горница. Маленькая, но вместительная, В ней действительно уютно и по-своему весело: горит яркая лампочка от аккумулятора, на полу узорчатый ковер, стенки увешаны портретами, цветными фотографиями красивых, смеющихся спортсменов, артистов. На полированной тумбочке подшивка газет, журналы, рядом большой приемник с проигрывателем, стопка пластинок. Все атрибуты городской квартиры налицо, нет только телевизора, но хозяин сказал, что телевизор может купить, однако живых картинок не будет: требуется много электричества. Только весной, когда сюда прибывают механизаторы, в поселке начинает работать дизельный движок с генератором на 110 вольт.