Читаю письмо и как бы вновь вижу перед собой Леонида Ладыженко, слышу его голос: «Не горюй, замполит, не горюй, я ранен, но не убит». Так он говорил в последний день штурма Берлина. Храбрый из храбрых — комсорг 220-го гвардейского полка.

Впервые я встретился с ним в июле сорок третьего года, в разгар боев на Северском Донце, в районе памятника Артему. Бои шли тяжелые: противник пустил против нас «тигры» — так назывались новые немецкие танки T-VI. Мы на своем участке впервые увидели эти машины. Теперь можно признаться: порой в те дни нам казалось — «тигры» не остановишь. Полк нес большие потери.

Начали подходить резервы. Тогда я впервые познакомился с будущим комсоргом полка.

Первую маршевую роту мы встретили у памятника Артему. Впереди шагал высокого роста боец в пилотке набекрень, в хромовых сапогах. На груди у него был автомат, в руке — ветка краснотала, которой он похлопывал на ходу по голенищу. Слева угрожающе застучал крупнокалиберный пулемет. Засвистели мины. Рота залегла, а этот с веткой продолжал стоять.

— Пулю схлопотать хочешь? — крикнул я зло. — Кто такой?

— Агитатор из резерва Военного совета армии, — ответил он.

Да, был такой в армии резерв агитаторов из опытных и обстрелянных бойцов. Их бросали в бой только по личному распоряжению командарма Чуйкова. Это были, как на подбор, сильные, ловкие и смелые воины.

— Тем более не имеешь права впустую геройствовать.

— Не геройствую, а просто головы не теряю и правильно оцениваю обстановку. Мины — они вон аж где шлепаются.

На рассвете, коротко рассказав агитатору о задачах полка в создавшейся обстановке, я послал его в роту бронебойщиков. Уходя, он будто нечаянно оставил небольшую брошюру «Памятка агитатора» с вложенной в нее запиской, из которой я узнал, что Леонид Ладыженко, 1923 года рождения, был родом из Красноярского края, мой земляк. До войны работал учителем начальной школы.

В тот день рота бронебойщиков, поставленная в оборону на танкоопасном направлении перед Голой долиной — бойцы прозвали ее Долиной смерти, — вступила в неравный бой с семью «тиграми».

Мне потом рассказали: Ладыженко пришел в роту как раз в тот момент, когда «тигры» начали утюжить окопы боевого охранения.

Удары бронебоек лишь высекали искры из брони «тигров». Положение складывалось критическое. Погиб командир. Казалось, в роте наступит неразбериха. Но этого не случилось.

— Слушай мою команду! — раздался звонкий голос Ладыженко. — Бейте по смотровым щелям, заклинивайте башни!

Никто не мог потом вспомнить, откуда у каждого бронебойщика появился листок, на котором был нарисован «тигр» с пометками уязвимых мест.

«Тигры» тогда отступили.

В дни освобождения Запорожья мы приняли Леонида Ладыженко в партию, ему было присвоено звание лейтенанта, и он окончательно закрепился в нашем полку.

Высокий, легкий, подвижный, гибкий, как лозинка, он всегда был там, где трудно, и очень скоро завоевал такой авторитет, что к нему стали прислушиваться и пожилые гвардейцы, и командиры. Ругал его только я — за чрезмерную лихость. Но ни я, ни он ничего не могли с этим поделать. Такая уж натура была у человека.

Не однажды его, раненного, отправляли в госпиталь, и каждый раз он удивительно быстро возвращался, как правило, без продовольственного и вещевого аттестатов.

— Опять сбежал?..

— Опять. Среди своих быстрей заживает, я молодой, кости срастаются быстро! А убить не убьют. Я заговоренный!

Он в самом деле верил в свою неуязвимость. В атаку ходил с губной гармошкой. Прижмется к земле рота или взвод под огнем пулеметов, и он идет туда, пиликая знакомый мотив на губной гармошке. Как неуязвимый, поднимал залегших в зоне губительного огня бойцов и вел за собой в атаку, не падая. Лишь в Берлине, перед имперской канцелярией, упал. Проскочил опасную зону, но осколки снаряда, разорвавшегося позади него, изрешетили ему спину. Тогда-то он и сказал мне: «Я ранен, но не убит». И выжил!..

Перед отъездом в Кулунду я встретился с ним в Москве. Побывали с ним в Министерстве здравоохранения и выхлопотали направление на исследование легких в институт на Профсоюзной улице. Расстались с надеждой на скорое выздоровление...

Но вот продолжаю читать письмо Марии Максимовны:

«Перед смертью Леонид Терентьевич очень ждал сына, все спрашивал: «Приехал Ленька?»

Сын приехал. Его прямо с вокзала привезли в клинику, но Леонид Терентьевич был уже без сознания. Позднее сознание вернулось, сына он узнал, весь как-то ожил, хорошо поговорил с ним. В эти часы появилась какая-то надежда, что наступил перелом к лучшему, но нет, ночью снова стало ему плохо. Умер Леонид Терентьевич рано утром.

Теперь остались вот только одни воспоминания. Часто вспоминаем, как он возил нас на рыбалку. Всю дорогу шутил, чудил. А после ругался, что не приехали мы в воскресенье — на уху. В октябре он лежал в госпитале инвалидов войны. Так и вижу: спускается по большой широкой лестнице в вестибюль, такой высокий, с тростью в руках, с горделивой осанкой. Настроение у него было хорошее. Он написал более ста поздравительных открыток к 7 ноября! «За последние годы, — сообщил он, — это сделал впервые — всем написал». Да, словно чувствовал, словно прощался со всеми своими друзьями-однополчанами.