— Нет, на философское.

— Естественное перерос?

— Пожалуй…

— Ты интересуешься философией! Это здорово. И давно?

— Не философией самой по себе, но в нее сейчас естествознание буквально уперлось.

— К сожалению, не все ученые это понимают.

— Да… На философском у вас высшую математику проходят?

— Есть факультативные, не обязательные, не то группы, не то лекции… Тебе и высшая математика нужна?

— Без нее нынче шагу не ступишь. Теория относительности, теория вероятностей, электронная теория — все на математике стоит.

— М-да, в математике я невежда…

Костя со смехом рассказал Геннадию, как на экзамене по тригонометрии в реальном училище забыл формулу, по какой решалась задача, и принялся на листке черновика выводить формулу заново. Вывести-то он ее успел и задачу решил, но черновик сохранил следы его математического «подвига», и балл ему сбавили.

Геннадия интересовала умственная жизнь «красной профессуры». Отвечая за обедом на его расспросы, Костя почувствовал, как в нем самом воскресает то благоговение, с каким он приезжал сюда, в этот высший из коммунистических вузов, три года тому назад. Да, это не было рядовое учебное заведение. В каждом из семинаров шла постоянно какая-нибудь идейная разборка, нередко выносившаяся на страницы журналов, на дискуссионную трибуну в Соцакадемии. Институт жил одной жизнью с научно-политической общественностью страны и партии.

Ступишин ночевал у Пересветовых.

На следующее утро газеты сообщили о самоубийстве поэта Сергея Есенина.

— Поступок, — сказал Ступишин, — которому нельзя найти оправданий.

— Одна моя знакомая перенесет его смерть как свою личную утрату, — заметил Костя.

— Я, ты знаешь, до стихов не охотник, — отозвался Геня, — но Есенин, должно быть, большой был талант. Один раз я случайно прочел две его строки и потом не мог из памяти выбросить. И строки-то ровно ничего не значат:

— Поэтический талант огромный, — согласился Костя. — Но как поэт крестьянский Есенин исчерпал себя, по-моему. Вряд ли он смог бы еще что-нибудь написать в том же духе лучше, чем уже написал. А перенастроиться на рабочую струну не смог. Отсюда его трагедия. Ну, а «кабатчина» переполнила чашу…

Работы съезда длились две недели и закончились как раз под новый, 1926 год. «Ленинградская правда» чуть ли не до последних дней съезда публиковала на своих страницах оппозиционные статьи и резолюции. Это выливалось в форменную кампанию против принятых уже съездом решений, осудивших «новую оппозицию» и ее взгляды. Пять дней съезд терпел нарушение общепартийной дисциплины и наконец вынужден был принять специальное решение, поручавшее ЦК немедленно изменить и улучшить состав редакции «Ленинградской правды».

В Ленинград для разъяснения решений съезда была направлена группа партийных работников во главе с несколькими членами ЦК. В числе пропагандистов партийной линии поехал туда и Иван Яковлевич Афонин.

В первых числах января Пересветова вызвали в отдел печати ЦК. Там работал бывший редактор пензенской газеты, — они встречались мельком во время Костиной поездки в Пензу в 1919 году. ЦК, сказал он, предполагает направить Пересветова в редакцию «Ленинградской правды». Как он сам смотрит на это?

Костя не ожидал такого оборота дел.

— Почему, собственно, этот вопрос встал?

— Вы не хотите?

— От таких предложений не отказываются. В Ленинграде сейчас внутрипартийный фронт. Но ведь я вот уже год как ушел на научную работу. Я обещал Михаилу Николаевичу Покровскому никуда больше не убегать.

— Видите ли, в «Ленинградской правде» весь аппарат разбежался. Он был зиновьевским. По решению съезда, вы знаете, послан туда новый редактор, Иван Иванович Скворцов-Степанов. Он буквально вопит — не с кем работать. Просит срочно прислать опытного газетчика. Газету нужно поставить на ноги. Сам он немолод уже и нездоров, да за ним в Москве еще «Известия» остаются.

— Так это он меня вам назвал?

— Нет, назвал Бухарин.

— Ах, вот кто! — усмехнулся Пересветов. — Стало быть, речь идет об окончательном переезде в Ленинград?

— Полгода поработаете, самое горячее время, а осенью захотите — останетесь там, нет — в Москву вернем. Тогда договоримся. Семью пока не берите.

— Но я последний год в институте. Уеду — начатую книгу по истории не допишу.

— Потом допишете. Из института вас выпустят окончившим курс, это формальность.

— Дело не в аттестате!

— Я понимаю. Но «Ленинградская правда» сейчас поважнее, не так ли?

Пересветов вздохнул:

— Хорошо. Что же я скажу Михаилу Николаевичу?

— С ним мы сами поговорим. Он прежде всего большевик, а уж потом ученый.

Они еще потолковали — о Пензе. Костя обещал завтра выехать в Ленинград.

В эти дни Элькан, не имевший понятия о Костиной дружбе с Еленой, сказал ему по какому-то поводу о Вейнтраубе:

— Я имел сомнительную честь состоять некогда в свойстве с этим сверхученым экземпляром. К счастью, короткое время. Сестра сбежала от него через две недели.