Шрифт:
— Что же вы отказались? Справились бы. Что вы скромничаете?
— Справился бы или нет, не знаю, — волнуясь отвечал Костя, — но поймите меня! В двадцать втором году я поступаю в институт изучать историю России. В двадцать третьем меня отрывает партийная дискуссия. В двадцать четвертом — «Правда»!.. Потом меня выбивает из колеи эта затяжная ссора с Бухариным. В двадцать пятом году занялся было наконец институтской книгой, и вдруг — бах! — новая дискуссия, меня посылают в Ленинград. Правда, обещают после Ленинграда какой-то роздых. И вот теперь как снег на голову это предложение об агитпропской работе! Зачем же я тогда шел в институт? Я понимаю, не такое время, чтобы каждый работал, где он хочет, — но есть же целесообразность!
— По-своему вы правы, — согласилась Мария Ильинична. — Но Сталин… он когда-нибудь может вам ваш отказ припомнить.
— Ну что вы! — усомнился Костя. — Что же такого я сделал? Я ведь не отказался подчиниться ЦК, я только просил не переводить меня на другую работу. Неужели он может на меня обидеться? За что же?
— Он, знаете, такой…
В дверях вежливо спросили:
— Можно?
Вошел высокий пожилой мужчина с добрым и умным взглядом, в очках, с лысинкой, опоясанной кустоватыми седыми кудрями. Косте он напоминал чем-то Марка Твена. Это был опытный старый журналист. С Пересветовым он приветливо поздоровался, а Мария Ильинична с ним сегодня уже виделась и теперь лишь показала ему место на диване рядом с Костей. Дав им переброситься несколькими фразами, она вымолвила:
— Звонил Сталин. Осведомлялся, почему до сих пор в газете не появляются статьи, о которых шла речь на прошлой неделе.
Заведующий отделом объяснил, что статьи будут готовы через несколько дней.
— Примерно так и я отвечала. А он выслушал и знаете что мне про вас говорит? — Мария Ильинична мельком улыбнулась в сторону Кости. — «Может быть, говорит, ему надоела работа в «Правде»?»
«Марк Твен» подался вперед, отрываясь от спинки дивана и поправляя на носу шевельнувшиеся от резкого движения очки.
— «Может быть, говорит, он охладел? Может быть, его нужно подогреть?»
Старый журналист принужденно засмеялся.
— Н-да-с!.. — протянул он.
— Я подумала, что не мешает вам знать дословно, что про вас генеральный секретарь ЦК сказал секретарю редакции «Правды». Мало ли что! На моем месте здесь может оказаться когда-нибудь другой человек… Так что вы меня извините и не примите это за мой выговор.
— Что вы, что вы, Мария Ильинична! — всполошился заведующий отделом. — Я вам глубоко признателен за эту… неоценимую для меня информацию!
Отирая выступившую на лбу испарину, он засмеялся уже менее принужденно.
Когда он вышел, Пересветов сказал:
— Мария Ильинична, я давно хотел вас спросить… Вы мне можете не отвечать, если не захотите.
— Пожалуйста, спрашивайте.
— Я Сталина лично сам почти не знаю, разговаривал с ним сейчас в третий раз в жизни. Нет, вру, во второй, потому что, когда мы к нему домой ходили, я слушал, что говорят другие, а сам молчал. Я знаю о «Завещании» Владимира Ильича, хоть и не читал его. Сумеет ли Сталин исправиться, как вы думаете?
Мария Ильинична слушала, чертя по бумаге карандашом.
— Это единственный случай, — отвечала она тихо, — когда я была бы рада, если бы Ленин ошибся.
Пришел Шандалов. Костя передал ему свой разговор со Сталиным. Виктор слушал, усмехаясь, и понемногу розовел. В это время раздался новый звонок. Сталин спрашивал, в редакции ли еще Пересветов, и тот подошел к телефону.
— Вы, кажется, сказали, что хотите что-то писать против социал-демократов? — спросил Сталин.
— Да, об австро-марксистах. Я последние месяцы следил за их газетой.
— Слушайте, об австро-марксистах мы все-таки кое-что знаем, а вот об американском реформизме почти что ничего. Подобрали бы вы себе компаньона из «красных профессоров» и ехали бы на годик в Америку, с заданием написать критические работы о реформизме в Соединенных Штатах. Командировку вам ЦК устроит.
— Иосиф Виссарионович! Ведь я английского языка совершенно не знаю! — взмолился Пересветов, взволнованный неожиданно открывавшейся возможностью научной командировки за границу. — В Австрию или в Германию я бы поехал с огромным удовольствием! Даже и не на год, можно в меньший срок успеть. И товарища легко подобрал бы. А в Америку — это очень заманчиво, но в короткий срок я не смогу овладеть совершенно для меня новым языком!
— Ну хорошо. — сказал Сталин. — Вы когда думаете возвращаться из Ленинграда?
— В отделе печати мне сказали — обратиться к ним осенью.
— Когда вы с ними договоритесь, тогда мне позвоните. А пока обдумайте, с кем и куда вы могли бы, с пользой для дела, съездить.
Сталин положил трубку. Уловив суть разговора из Костиных реплик, Шандалов запел, фальшивя и давясь от смеха:
Цека играет человеком, Оно изменчиво всегда!— Это он боится, как бы ты в Москве с «бухаринской школкой» не спелся.