Шрифт:
Сверху шли. Оля спустилась по лестнице и вышла в сад, окутанный сумерками.
Домой она вернулась через час и Костю не застала. В двери торчал ключ. А вдруг он ушел «к ней»?..
Она повернула ключ и вошла. В полутемной комнате, в свете вечерней зари, на столе белел конверт. Оставил ей письмо? Значит, в самом деле ушел?! Ольга схватила конверт и бросилась с ним к окну.
Письмо оказалось из Варежки, Оля узнала почерк Костиной сестры Людмилы. С глубоким вздохом опустилась Оля на стул, чувствуя, что по щекам у нее катятся слезы.
Кажется, конверт еще давеча лежал на столе, при Косте. Ему было не до чтения писем!..
Она встала, включила свет и вскрыла конверт. Едва пробежав первые строки, она позабыла о своей невзгоде. Людмила описывала события, взбудоражившие Варежку этой осенью.
Тем временем Костя стоял на улице и посматривал на свое окно. Обеспокоенный долгим отсутствием Ольги, он пошел ее искать.
Заметив вспыхнувший в их комнате свет, он облегченно вздохнул, побрел на соседний Зубовский бульвар и сел на скамью. По аллее, освещенной тусклыми редкими лампочками, приминая ногами желтые листья, ходили гуляющие.
Рядом, на скамье, шел чей-то чужой разговор. Костя слышал его и не понимал, словно говорили на незнакомом иностранном языке. «Я люблю ее, а сделал ей больно», — преследовала его мысль. Но мог ли он не сказать ей всего начистоту? «Люблю, а вернуться к ней не могу, не истребив мысли о другой». И снова: «Я сделал ей больно!..»
Никак не удавалось вырваться из замкнутого круга этих мыслей. Слишком неожиданно, из-за угла, свалилась на него тяжесть. Та, другая, где-то тут, совсем рядом, жалила его, как жалит человека при каждом неосторожном движении воспаленное место или заноза. Она то являлась ему с прищуренными глазами, устремленными на зеленое сукно, и с кием в руке, то поднималась от рояля и, не взглянув на него, уходила из зала. Надежда, что и он ей не безразличен, жила в нем против его воли.
Костя долго сидел на скамейке, ничем не отзываясь на окружающее. К вечеру на улице сильно посвежело, а он вышел из дому в пиджаке, и холод наконец пробрал его. Он поежился, тяжко вздохнул и осмотрелся вокруг.
«Чем бы ни была озабочена вот эта спешащая куда-то женщина в туфлях со стоптанными каблучками, сейчас она счастливее меня», — пришло ему в голову. Он ощутил острый укол жалости к себе. Ощущение было новым и непривычным. До сих пор он жалел иногда, вчуже, обывателей, погруженных в свои мелкие житейские заботы, личные и семейные, а теперь сам попадал в положение этих «обыкновенных» людей. «Обыкновенных»? — поймал он себя мысленно на слове. — Так неужели же я… с каких это пор я стал себя считать каким-то необыкновенным? Что это у меня? Комчванство?»
Не в силах сразу разобраться в нахлынувших мыслях и еще больше собой недовольный, он встал со скамьи и поплелся к дому.
…Людмилино письмо сообщало о вещах столь необычных и неожиданных, что за его чтением и Костя поневоле отвлекся от своих горестных дум.
Глава четвертая
С давних пор: когда Костина тетка Павла Константиновна должна была следить, чтобы ее отец, сельский священник, не проспал заутрени, у нее сохранилась привычка пробуждаться среди ночи. Так и сегодня. Поднявшись тихонько, чтобы не разбудить сестру и племянницу, она подошла к окну и отодвинула край занавески, взглянуть, далеко ли до свету.
В предутренней мгле она разглядела странную картину: мимо избы, вдоль дороги, двое парней поспешно гнали как будто корову… если бы только у этой коровы ноги не были утиные! Она загребала по земле огромными, точно лапти, ступнями.
Павла Константиновна протерла глаза. Сомнений не оставалось, корова шла в лаптях! Ее тянул за собой на веревке Семка Нигвоздёв — Павла Константиновна узнала его несуразную длинную фигуру, а сзади подталкивал и подхлестывал животное хворостиной Семкин брат, горбун Фетиска.
«Батюшки! Да они чью-то корову увели! — сообразила Паня, когда ночное видение уже скрылось с глаз. — В лапти обули, чтобы следов не оставила».
Она разбудила сестру. Как им быть? Елена Константиновна заклинала: никому ни слова! Узнают Нигвоздята, кто на них донес, — убьют! А уж сожгут — наверняка. Нынешней осенью ни одного погожего вечера не пройдет, чтобы в селе чью-нибудь избу не подпалили. Так уж и привыкли: закат тихий, — значит, садись ужинать, а потом выходи смотреть, в какой стороне поднимается зарево. Если хочешь, сиди дома и жди, пока ударят всполох. В ветреный день ложись спать спокойно, не подожгут! Побоятся, как бы на их собственные избы не нанесло огня.
Будь жив Пётра, бывший работник их отца, — сказали бы ему, тот не разболтал бы. Но Пётре местное кулачье не простило председательствования в комитете бедноты, его застрелили бандиты. После него молодежь в сельсовете.
На шепот проснулась Людочка, и скрыть происшествие уже не удалось. От нее все узнал утром Алеша Бабушкин, секретарь сельсовета, он же организатор сельского клуба, где молоденькая учительница исполняла роли героинь в спектаклях и аккомпанировала танцам. В селе никто больше не умел играть на отобранной у соседних помещиков фисгармонии.