Шрифт:
На Новогоднем корпоративе он дарил всем сертификаты в книжный в милых пакетиках. Он жал мужчинам руки, а девушкам целовал щеки. Коша трепетала. Когда он двинулся к ней, Коша схватилась за его ладонь ледяными пальцами, чтобы не упасть, когда его губы коснулись ее страждущей кожи. Он только хохотнул и быстро отстранился, мол, надо же, Катерина Юрьевна, как замерзли, вам бы пиджачок накинуть, а то и спина и плечи открытые…
Он заметил Кошину спину и плечи, и теперь они как будто бы появились.
Она как в горячке летела домой, чтобы назавтра нарезать салаты, и встречать Новый год вдвоем с мамой, но, конечно же, с ним тоже. Он был рядом теперь постоянно. Тихим теплом под левой лопаткой, сладким спазмом внизу живота, горячим узлом в груди, под самой глоткой, несмываемым отпечатком на самой счастливой щеке.
Когда било двенадцать, Коша вдруг ясно поняла, что больше не может. Она знала от Иннески, что он свободен, что до сих пор тяжело переживает развод и вроде бы как не хочет пока заводить серьезных отношений. Тем было лучше. Коша решила признаться, но никоим образом не посягать на него, никоим образом не вмешиваться в его настоящую жизнь. Почему-то Коше было очень важно не оскорбить своими чувствами ту, другую, призрачную женщину, которую он мог бы себе выбрать в спутницы.
Коша откладывала деньги на отпуск, но вместо этого взяла полугодовые курсы лит.мастерства. Она занималась усердно, но так и не могла понять этих ритмов и рифм, этих скачков и завываний, этих точек и запятых в конце предложений, этих странных, порой отвратительных, но удивительно точных и резких метафор.
Написать хотелось что-то типа такого же грохучущего разбитым сердцем как к «Лиличке», или заезженного уже попсового, но такого близкого и понятного сейчас «Мне нравится…», молитвенно-монотонного «Я был только тем, чего ты касалась ладонью…», да или просто юношеского, светящегося письма к своему Онегину.
Не смотря на сброшенный гораздо больше желаемого вес, ночную лихорадку и дрожащие руки, Коша все больше и больше себе нравилась. Она твердо знала, что признается и сама не понимала, откуда в ней столько силы и храбрости. Коше не страшно было теперь оттолкнуть хама в метро, наорать на подростков с колонкой под окном, попросить парикмахершу добавить еще хны и яркости, купить спортивные шортики, выкрасить губы в красный, признаться маме, что сегодня она слишком устала и читать перед сном ей совсем не хочется.
Свое послание Коша писала и переписывала по ночам, подыскивая нужную бумагу, нужный цвет чернил, нужный запах конверта. Коша даже купила прописи по каллиграфии, чтобы все выглядело именно так, как должно. Она уложилась в пару страниц, а потом долго еще задыхалась, сидя на подоконнике и вслушиваясь в апрельскую ночь. Коша не понимала, как ей удалось сублимировать то, чем он для нее стал в неподвижные, кажущиеся совсем равнодушными, буквы.
Он взял конверт, недоумевая нахмурился. Коша вернулась за свой стол, затаилась, совершенно окоченев. Он встал так удачно, что Коша все, совершенно все видела.
Грубо вскрыв восковую печать (три цвета – белый, лазурный и розовый), он брезгливо понюхал уголок конверта (Кошина рука дернулась к шее – стирать навязчивый аромат), долго-долго бегал глазами по строчкам (Коша вся подалась вперед, будто стараясь услышать его мысли).
А потом он пожал плечами. Повертел письмо в руках. Смял и выбросил.
За пять минут до отправления
Проводница поторапливала – поезд должен был вот-вот тронуться, я с жадностью докуривал сигарету. Дернуло в сторону, рельсы лязгнули. Проводница, уже ничего не говоря, оттеснила меня плечом вглубь тамбура, подняла ступени, схватилась за ручку дверей…
– Подождите-е-е-е… – раздался визг снаружи.
Поезд медленно пополз вперед, но в тамбур успел ввалиться сначала видавший виды чемодан, усыпанный наклейками, а потом вся раскрасневшаяся взлохмаченная девушка, на вид лет двадцати пяти.
– Ха! – она вскинула руку и уселась на чемодан. Хрипя, как загнанная лошадь, добавила – Успела, хе-хе, успела, блин!
Проводница уже закрыла дверь вагона, поезд с натугой разгонялся.
– Куда успела-то болезная? Поезд-то точно твой или щас на узле тебя высаживать будем? Документы давай.
Девушка, пошарившись в рюкзачке со «Звездной Ночью» Ван Гога, самодовольно улыбнулась и протянула проводнице паспорт.
– Я че, дура что ли, номер поезда не посмотреть и запрыгивать.
– Ну поезд тот, – проводница, сверившись, вернула девушке паспорт. – Вагон только у вас третий. А это, вообще-то, четырнадцатый.
– Ну в какой успела, – девушка развела руками.
Она деловито скинула джинсовку, запихнула ее за лямку рюкзака, а потом едва заметно понюхала свою подмышку и скривилась. Только после того, как она собрала волосы в хвост, я вдруг понял, почему она показалась мне настолько знакомой.