О первом нашем знакомстве помню очень немногое. Мы сблизились и очень часто встречались уже в семнадцатом году. В тот памятный год я приехал с фронта в залитый красными флагами, бурно и шумно кипевший Петроград. Время было необычайное, коротко о нем не расскажешь. Помню, что жил я рядом с Ремизовым на Четырнадцатой линии Васильевского острова, в доме Семенова-Тян-Шанского, в одной из пустовавших квартир. Михаил Михайлович Пришвин — тогда еще кудрявый, подвижный, немного смахивавший на цыгана — обитал по соседству — на Тринадцатой линии, в крохотной однокомнатной квартире. Вот там-то, на Тринадцатой линии и у Ремизова, встречались мы почти ежедневно.

Время, как я уже сказал, было необычайное. Шаталась под ногами земля, в незыблемую прочность которой многие верили простодушно. В революционной столице выходили десятки газет разнообразнейших направлений — от большевистской «Правды» и горьковской «Новой жизни» до монархического «Нового времени» и черносотенного уличного листка, который издавал и редактировал «дядя Ваня», известный цирковой арбитр. В городе было пусто, жители разбегались за хлебом в уездные города и деревни, покинутые городские квартиры пустовали. Мы переживали тревожные июльские дни, Октябрь, выстрелы «Авроры». Пришвин работал в одной из многочисленных газет, где редактировал еженедельное литературное приложение — небольшой листок, носивший название «Россия в слове». В этом листке часто печатались пришвинские фельетоны и маленькие рассказы, принимали участие многие видные петербургские литераторы.

Помню знаменательный день, когда на Неве появилась «Аврора». Ночью мы вышли из пришвинской квартиры. В воротах домов стояла домовая охрана, улицы были темны и пусты. Там и тут слышались редкие двоившиеся винтовочные выстрелы. Мы шли осторожно, прячась за углами, прижимаясь к стенам домов. Любопытство тянуло на набережную, к темной, загадочной Неве. У Николаевского моста, где в те времена стояла часовня, у низкого гранитного парапета собралась небольшая кучка людей. Тускло горело электричество. Я осторожно подошел к этим людям. У самых перил, с винтовкой в руках, в насунутой на глаза серой папахе, стоял очень маленький солдатик. Кто-то заглянул в заплаканное лицо солдатика, с удивлением сказал:

— Да ведь это, братцы, баба!

И, ласково похлопав солдатика по вздрагивавшему плечу, наставительно добавил:

— Шла бы ты, милая, домой к мамаше-папаше, чего тут зря стоишь.

Солдатик действительно оказался худенькой девушкой-подростком из женского батальона Бочкаревой. Это была единственная охрана Николаевского моста, ниже которого темнел грозный корпус «Авроры», с орудиями, наведенными на Зимний дворец...

Летом восемнадцатого года, уже в смоленской деревне, я получил от Михаила Михайловича короткое письмецо. Он просил меня устроить его семью, которая собиралась уезжать из Елецкого уезда, из родной пришвинской усадьбы, где стало беспокойно и трудно жить.

Жена его родом была из Дорогобужского нашего уезда, из деревни Следово. Всей семьей они вскоре приехали на родину жены в Дорогобуж. Пришвину дали место учителя в Алексине, вместе с семьей он жил в барском дворцовом доме, принадлежавшем некогда богачам Барышниковым.

Время нас разлучило. Встретились мы в двадцать втором году в Москве. Дружеские отношения восстановились. Пришвин был в творческом подъеме, он писал своего «Курымышку» и охотничьи мелкие рассказы, принесшие ему широкую известность. Эти добрые отношения поддерживались до его смерти.

Чем дорог нам всем Михаил Пришвин? Трудно назвать другого писателя, столь обладавшего своим лицом. Пришвин был не похож ни на какого другого писателя. Считая себя учеником Ремизова, он пошел своим, пришвинским путем. Быть может, не все равноценно в произведениях Пришвина. Но оригинальность его, непохожесть на других писателей очевидна. И в человеческой и в писательской жизни шел Пришвин извилистым, сложным путем, враждебно несхожим с писательским путем Ивана Бунина — ближайшего его земляка (быть может, в различиях родового дворянского и прасольско-мещанского сословий скрывались корни этой враждебной несхожести). Пришвина иногда называли «бесчеловечным», «недобрым», «рассудочным» писателем. Человеколюбцем назвать его трудно, но великим жизнелюбцем и «самолюбцем» он был несомненно. Эта языческая любовь к жизни, словесное мастерство — великая его заслуга. Он знал волшебное мастерство слова. Такое чудесное мастерство не дается университетским и литературным образованием, художники ему учатся у своих матерей и отцов. Каждое сказанное Пришвиным слово как бы имеет свой особенный запах, цвет и вкус. Редкое качество это есть верный признак истинного таланта, только очень немногие этим великолепным качеством обладают.

Писать для детей — дело ответственное, очень нелегкое. Писать о живой природе без обычного, свойственного иным детским писателям и писательницам любования «дачными красотами» особенно трудно.

У каждого настоящего писателя непременно есть своя основная, любимая тема. Такой любимой темой В. В. Бианки всегда была живая природа. По признанию самого писателя, вниманию к природе, к тому, что в ней творится, учил его в детстве отец — известный зоолог.

— От моего отца я получил большое наследство, которого мне хватит на всю жизнь, — рассказывал однажды Бианки, когда мы, прислонив ружья к деревьям, отдыхали на пенышках в лесу, на берегу глухих озер. — Это наследство — любовь к природе.

Основное достоинство рассказов В. Бианки — их правдивость и сказочно-занимательная выдумка, которая, не нарушая подлинной правды, заставляет детей задуматься над многими явлениями, учит хорошо видеть и наблюдать, знать и любить природу.

Писатель сам хорошо знает и любит природу, живой и разнообразный мир птиц и зверей. О птицах и зверях, о их скрытой жизни и поведении он рассказывает почти с научной точностью. Отцовское научное наследство стало основой художественного творчества В. Бианки. Острота выдумки, внимание к слову — это важнейшее достоинство писателя-художника. Многолетние личные наблюдения и верность выбранному пути помогли В. Бианки стать одним из самых любимых писателей детей нашей страны.