Из давних морских моих путешествий сохранились у меня лишь очень немногие предметы. Когда-то я написал небольшой рассказ «Ножи», в котором изобразил мою юношескую любовь к молодой турчанке, которую увидел в пустынном углу константинопольского базара Чарши. Скинув с лица покрывало, она шила из грубого холста простые мешки. Меня поразило ее лицо, ее глаза. С замершим сердцем я смотрел на нее, на ее русые волосы, на маленькие пальцы, держащие иглу и пыльный мешок. За зеленой дверью я увидел седенького старичка в малиновой феске, с подрубленной седой бородою.

То лето наш пароход, на котором мы возили каменный уголь, часто заходил в Константинополь. И каждый день я заходил на Чарши и покупал у турчанки сшитые ею мешки. Теперь мы были знакомы: она прямо смотрела на меня синими глазами, улыбалась, сама свертывала и передавала мне покупку. К концу лета под моей койкой в кубрике накопилась груда таких мешков. Всякий рейс я навещал знакомую улицу, и все теснее становился наш немой роман.

Однажды, подойдя к небольшой лавочке с распахнутой дверью, за спиною мешочницы я увидел молодого турка. И по какому-то неуследимому признаку, по тому, что не подняла на этот раз своих синих глаз моя заморская красавица, я понял, что этот носатый турок мой враг и соперник. Ревность взволновала мое сердце. Я побежал так, как бегают сами от себя очень несчастные и очень сердитые люди. По дороге я встретил разносчика, продававшего лежавшие на лотке ножи. Он взглянул на меня как бы понимающими глазами, и я купил у него нож с длинным, злым лезвием, которым так удобно доставать сердце врага. Этот нож долго хранился у меня, и когда-то я разрезал им книги.

Был у меня еще и другой нож. Подарил мне его молодой пастух-араб в горах Ливана. Я один поднимался в горы каменной стежкой. Я шел час, другой, чувствуя под ногами, как накалена земля. Солнце светило так, что, если закрыть на минуту глаза, сквозь плотно закрытые веки как бы видишь пламенную завесу пожара. Синяя снизу и седая сверху, зловещая туча неожиданно приблизилась и повисла над горами. Я слышал рассказы о грозах в горах над этим заливом, похожим на дно чаши. Тучи, спустившиеся в чашу, не имеют выхода, дождь льет, пока не выльется весь, молнии бьют, пока не израсходуется накопленное электричество.

Все, что было потом, не похоже ни на что пережитое мною. Я лежал на земле, цепляясь за камни руками, захлебываясь в потоках холодной воды. Молнии хлестали надо мной. Вода проносилась через меня, грозя унести. Когда я очнулся, сквозь тучи сияло солнце, надо мною стоял молодой араб. По его плечам и груди струилась вода, а в курчавых волосах блестели капли. Неподалеку я увидел его стадо. Пастух пригласил меня в свой шалаш. Помню, мы играли с ним в карты. Вечером он проводил меня в порт к нашему пароходу. На прощанье снял с шеи небольшой раскладной нож с самодельной роговой ручкой и подарил мне его на память. Этот нож долго хранился у меня и исчез в Ленинграде в годы войны.

Каждый рейс (я плавал матросом на русском пароходе «Королева Ольга») мы обходили порты Турции, Греции, Ливана, заходили в Порт-Саид и Александрию. В Порт-Саиде на палубе парохода собирались люди. Здесь были фокусники, факиры, продавцы хамелеонов и поддельных скарабей. Помню, я купил часовую цепочку, скрепленную из таких поддельных скарабей. Чудом уцелели у меня эти скарабеи, изображающие монеты времен египетских фараонов. Они и теперь лежат у меня в ящике письменного стола, и, глядя на них, я вспоминаю давние счастливые времена, морские мои путешествия, встречи и приключения.

Мой милый друг! Мне очень хочется описать мое путешествие, быть может самое трогательное в моей жизни. Я выбрал тебя: мы родились, жили на смоленской родной земле. Души наши соединяет то самое, что в человеческой жизни дороже всего: детство и юность. Мы вместе росли, вместе учились. Кто, как не ты, поймет мои чувства, что испытывал я в родных краях, опаленных великим пожаром минувшей войны. В чувстве этом была печаль пережитого, радость долгожданной встречи. Я нарочно шел пешком, с палочкой в руке, как хаживали, бывало, старики «к святым местам». Я дышал родным воздухом, тем самым, которым мы дышали в детстве, переходил вброд речушки, в которых мы лавливали раков и пескарей.

Точно из далекого детства кто-то взглянул на меня голубыми глазами — с такой радостной силой почувствовал я тонкую красоту нашей природы. Лиловая дымка накрывала луга и поля. Голосами певчих птиц звенели зеленые перелески. Широко расстилались луга, осыпанные цветами. По закрайкам дороги по-прежнему цвела медуница, а в ее пышных, медово-желтых соцветиях недвижно дремали осыпанные цветочною пылью жуки-бронзовки. На венчиках склонившихся цветов лениво возились пьяные шмели. Пронизывая воздух, над головой звенели пчелы, напряженная деловитость чуялась в их полете. Празднуя брачные дни, порхали над цветами бабочки, и нестерпимый стон стоял от кузнечиков, дождем рассыпавшихся из-под моих ног. Радуя глаз, богатая уродилась на полях рожь, были обильны, густы на лугах травы. Вдыхая медовые запахи этих трав, я проходил полевыми тропинками, по плечи утопая в наливавшихся нежно-зеленых хлебах.

От отцов и дедов своих унаследовал я эту счастливую способность радоваться урожаю, летним погожим дням, переживать и испытывать самое простое и мирное на земле счастье. Никогда не отделял я себя от видимого, осязаемого, любимого мною мира — от полей и лесов, нас окружавших, от близких и родных людей, дышавших одной со мной грудью, одними глазами смотревших на мир. А как близки, как понятны, как кровно родны мне были эти люди, с которыми соединяла меня судьба, наши общие радости и печали. Не помнится мне, чтобы произносилось в нашей семье недоброе или бранное слово. Сверкающий мир был открыт передо мною, мир, полный любви и солнечного света. Все было счастливо и покойно в этом подоблачном, земном, теплом мире. И я как бы чувствовал тогда своим худеньким детским тельцем материнское тепло земли, ласково меня обнимавшей.