– Видать, еще тогда он запал тебе в душу, вот и побаивалась, – сухо заметил Озар.

Яра посмотрела с вызовом:

– А кому бы такой не запал в душу – веселый, дерзкий, пригожий, как сам Ярила. Но мне тогда он как младший брат был, я ведь почти на шесть годочков его старше. Да и ко мне Радко лишь с почтением относился. Мирину же, казалось, сторониться начал. Но она не такая, чтобы хоть кому голову не заморочить. Вот и заигрывала порой. И все же я была уверена, что оба они блюли себя ради Дольмы. Однако этим летом, как только отгуляли мы Ярилу [100] , Радко вдруг снова как с цепи сорвался. И Мирине просто проходу не давал. Да только она опять мужу пожаловалась. И снова Дольма приказал Моисею выпороть Радко.

– Ну, все ясно, – заложив руки за голову, молвил Озар и вдохнул всей грудью. – Подманила красивого деверя Мирина, когда поняла, что от мужа понести не может. А как почувствовала, что получилось у нее, то сразу в сторону. И Перун мне свидетель, Дольма бы их за подобную связь не помиловал.

Сказал это ровно, без особого удивления, так как сам давно все понял. А вот Яра никак не могла успокоиться:

– Ты пойми, волхв, если про их связь кто прознал… Страшно и подумать, но, может, опасаясь огласки, полюбовники Дольму и того… Ведь в тот день Мирина почти нагая в реке плясала, все на нее смотрели, да и Радко возле самого Дольмы был. И теперь… Горько мне теперь, – всхлипнула Яра. – Особенно как подумаю, что и Тихона Радко мог сбросить отсюда… – И она посмотрела на уходящий вниз склон. – К тому же Тихон углядел кого-то из окна в ту ночь, когда Жуяге голову проломили. А вдруг бы опознал, что это младший Колоярович? В ту грозовую ночь Радко в доме не ночевал. Ну а потом… Потом Тихон меня к нему вместо Мирины покликал. И знаешь, как меня, еще неопознанную, Радко во тьме назвал? Голубка моя! Но я бы его не выдала, если бы не Тихон… Вот и решила поделиться с тобой тем, что меня гложет.

– А не потому ли, что взревновала? – резко спросил Озар. Голос его уже не был душевным, чарующим.

И опять волхв почувствовал, как что-то сдавило в груди. Смотрел в сумерках на ключницу, злился и сам себя осуждал за это. И на что ему эта вековуха белобрысая? Но как подумает, с какой охотой Яра побежала к Радко, решив, что тот покликал ее… А потом еще вспомнилось, как она ласково улыбалась парню, как волосы ему лохматила. Тянуло ее к пригожему Колояровичу, тут и гадать не надо.

А его самого…

И Озар вдруг сделал то, что давно хотел: схватил ключницу за плечи, сильно прижал к себе и поцеловал яростно в губы.

Она и не сопротивлялась, замерла, стояла в его руках притихшая, покорная. От его неожиданной силы и страсти совсем в голове помутилось. И губы его – горячие, яростные, властно раздвинувшие ей рот, – словно подчинили ее, оглушили, унесли куда-то, где нет ни мыслей, ни возмущения. Да какое же тут возмущение, когда неожиданная сладость вдруг опалила в груди, когда поддаться его зову захотелось так… как и представить себе не могла. И она продолжала стоять в его руках, ощущая, как жесткий поцелуй становился мягким, упоительным, сладостным…

Только после бесконечно долгого мгновения Озар прервал поцелуй, сам еще потрясенный, но довольный ее покорностью.

– Дивная моя… – прошептал в запрокинутое лицо Яры, в закрытые глаза.

Он все же отступил, переводя дыхание, заметил, как она пошатнулась, ухватившись рукой о парапет, как будто опасалась споткнуться, осесть. Смотрела на него какое-то время, но потом, так ничего и не сказав, начала пятиться, пока не повернулась и кинулась прочь, унеслась, сбежав по лестнице легкой тенью. Словно померещилась.

Но ничего ему не померещилось. Ни то, что она поведала, ни вкус ее прохладных покорных губ. Ведь не откликнулась… но и не вырывалась.

И только немного спустя, оглянувшись, Озар заметил над крышей летней кухни открытое окошко Вышебора. Темным оно было, не разглядишь во мраке, смотрел ли Вышебор оттуда или уже почивать лег. А еще подумалось: что мог видеть старший Колоярович из окна прошлой ночью? Хотя, если бы видел что-то, отмалчиваться бы не стал. Или стал? Смолчал бы, если бы дело касалось его брата Радко?

Яра же успокоилась лишь у себя в горнице. Сама не помнила, как сюда пришла, как, минуя истобку, где уже все укладывались, что-то отвечала на пожелания добрых снов. Или не отвечала? Поцелуй Озара многое ей открыл. Ишь ты, волхв, ведун, перунник! Но такой… О, она ведь и ранее замечала, что он с нее глаз не сводит.

В темноте, разматывая узел волос, ключница довольно улыбнулась.

– Вот так-то! – сказала в темноту. И улыбка ее стала шире, глаза засветились, как у кошки в ночи.

Добрыня старался не вмешиваться, когда Владимир обговаривал что-либо с византийцами. Вот и сейчас, находясь в расписной палате, воевода стоял себе в сторонке, вроде как присутствовал, но при этом оставался незаметным. Ему-то и дел сейчас, так это сообщить князю, что охотники высмотрели славного оленя в лесах за речкой Либедь, да сказать, что к ловам все готово. Но приходилось ждать, пока Владимир с послами заморскими обсуждение закончит. Это не Добрыни дело, его племяш – умелый правитель, сам сладит. Да и царице Анне не нравится, что дядька возле ее мужа по поводу и без. Жёны Владимира, они все такие, им желательно самим влиять на супруга, чтобы никакой Добрыня не вмешивался. Такой и Рогнеда Полоцкая была, теперь же Анна ромейская тоже не сильно рада, что Владимир то и дело с дядькой советуется. Вот Добрыня и старался себя не выпячивать. Он уже понял, что решение Владимира отправить его в Новгород от Анны исходит. Хотя не сильно и расстроился. Новгород Добрыня любил, давно там посадником состоял и теперь даже несколько сердился на себя, что в Киеве стольном засиделся. Ну, сотворили они тут великое действо, окрестили народ, но по всей великой и дремучей Руси еще немало сделать предстоит, дабы люди приняли веру в Иисуса Христа. Не просто это. Но тем и интереснее. Добрыня любил, когда ему интересные свершения предстояли. Это воеводу всегда окрыляло, позволяло себя сильным и нужным чувствовать, дарило ощущение ретивости ярой.