Я беру в руку палочку сангины, смотрю на "модель".

– Ну что ты вся скукожилась?
– говорю я недовольным тоном.
– Прими позу.

– Холодно!
– жалуется она.

– На улице лето, а ей холодно.
– Я направляюсь в кладовку за рефлектором.

Установив металлическую тарелку рефлектора на пол и включив его в сеть, я направляю поток инфракрасных лучей на свою гусиннокожую модель.

– Кайф!
– выдыхает она, расслабляясь и принимая рабочую позу.

– Ты этак разоришь меня, - полушутя, полусерьезно ворчу я, имея в виду то, что рефлектор жрал электроэнергию с чудовищной ненасытностью полтергейста.

– Ладно, ладно, не скупердяйничай, - парирует она, нежась в потоках теплого воздуха.

– Нечего экономить на здоровье трудящихся.

– Да уж, много на вас заработаешь, особенно когда тебя ужимают со всех сторон...

– На тебя что, наезжают?
– интересуется она, отбрасывая рукой блестящий каскад своих длинных и густых волос с благородным оттенком красного дерева. Такие волосы - признак хорошей породы. Как говорил Лермонтов устами Печорина: порода в женщине, как и у лошади, многое значит.

Я вкратце обрисовываю ситуацию с выставкой и сообщаю, что портретами мне, очевидно, придется пожертвовать.

– А телевидение будет на презентации?
– деловито интересуется Галина.

– Я, думаю, что будет, - отвечаю я, как можно более безразличным тоном, смешивая краски на палитре в поисках нужного оттенка.

– Тогда я этого тебе никогда не прощу!
– обижается Галина и надувает губки.

Я хотел было направить ее праведный гнев на истинного виновника, вернее, виновницу - на нашу Президентшу с ее необоримым либидо, истощившего и подорвавшего силы двух ее мужей и троих любовников, - но благоразумно передумал и принял огонь на себя. Чтобы оправдаться и принизить значение потерь, взываю я к ее гражданским чувствам:

– Вот уж не думал, что ты так тщеславна... Хорошо-хорошо...
– Я поспешно беру свои слова обратно, видя, что она готова взорваться, как граната, у которой выдернули чеку.
– Обещаю, что твой портрет я выставлю в любом случае.

– То-то же, - отвечает она, расплываясь в улыбке и цветя как майская роза.
– Пойми, Георг, это вовсе не тщеславие. Это стартовый капитал. Важно, чтоб тебя заметили... а там уж дело техники...
– и Галина поводит изящной своей ручкой и точеной ножкой так технично, что у любого менеджера, я думаю, поднялась бы температура.

– Вот!
– вскрикиваю я, - пусть нога лежит в таком положении. Так более выразительно.

– Но тогда будет видна...
– беспокоится моя модель.

– Ну и что, нам нечего скрывать от народа. Более того, как оказалось, именно этого и желает народ, - успокаиваю я, беру сангину и быстро набрасываю контур нового положения ноги и то, что открылось взору.

Наши личные отношения с Галиной давно перешли в стадию "холодного ядерного синтеза". Иногда, очень и очень редко, мы позволяем себе вспомнить старое... вернее, она позволяет мне. Но в основном наши отношения ограничиваются чисто деловыми контактами. Она молода. У нее прекрасно сложенное тело, и мне оно время от времени бывает крайне необходимо. Это не цинизм. Потому что она нужна мне совсем для других целей. Тут меня, пожалуй, поймет только художник.

Целый час мы молча работаем. Она на диване, я за мольбертом. И еще неизвестно, кому из нас тяжелее. Позирование - это вам не хухры-мухры, это - тяжелый труд и очень часто неблагодарный. А порой, понимаемый превратно. Таков взгляд обывателя.

По ассоциации вспоминаю свои первый опыт работы с живой натурой.

Это было еще в художественной школе, когда я учился в студии Смолко. Этот Смолко частенько позволял себе приходить на занятия с нами в нетрезвом виде (впрочем, держался пристойно) и мало что давал нам в теоретическом плане. В основном мы учились друг у друга. Это была хорошая школа. Из всех наставлений моего Учителя я помню только одну фразу: "Надо искать... ищите, ищите..." - и неопределенное движение руками. И мы икали. Ведь мы не обладали гением Пикассо, который, по его собственному заявлению, никогда не искал, а только находил.