— Ну, иногда я думал об этом, — признался я. — Но мне говорили… люди здесь черпают вдохновение из того мира…

На лице Грановского появилась понимающая улыбка доброго психиатра, беседующего с душевнобольным. Он ни сказал ни слова, а лишь склонил голову набок: дескать, чувак, ты же сам понимаешь, насколько беспомощно это звучит.

Его пальцы дрогнули, и книга раскрылась на другой странице, на которой мне бросилось в глаза имя «Кира» и фраза «замуж ее медлили брать, потому что рыжая, а рыжих в Арканаре не жаловали».

Господи, неужто и это тоже выдрано из книжки? Я почувствовал себя так, словно Грановский залепил мне увесистую пощечину, от которой звенит в ушах.

— Я понимаю, насколько реально все это могло выглядеть, — послышался сквозь звон спокойный голос Грановского. — Но этот мир просто выдуманный, от начала и до конца. Хичкок придумал его, а ты поверил. Добро пожаловать в реальный мир, Нео. Матрица поимела тебя.

— Другие люди, — проговорил я, не узнавая собственного голоса — он стал каким-то хриплым и надломленным. — Другие, кто тестировал игру. Я хочу знать, хочу поговорить с кем-то из них.

— Извини, но нет, — твердо сказал Грановский. — Это персональные данные, я не могу разглашать их без их согласия. А многие из них пережили в игре такое, чем вряд ли захотят с тобой поделиться. Нам приходилось не раз перенастраивать Хичкока, альфа-версия творила с людьми такое… Могу тебе только сказать, что я не знаю ни одного человека из тех, что ты описал. Кира, кажется, одна была: полненькая брюнетка лет двадцати пяти. Ничего общего…

— Погодите, — сказал я. — Но браслет-то вот этот, с синим камнем. Разве все они получили такой же?

— А какой еще? — удивленно спросил Грановский. Он открыл ящик стола, покопался там и извлек оттуда связку черных ремешков и бросил на стол.

— Вот, — сказал он. — Это просто реквизит, мы их в Китае заказывали, они все одинаковые.

На меня в самом деле смотрела пара десятков одинаковых голубоватых камешков, вставленных в резиновые браслеты.

Я вдруг почувствовал, что растекаюсь в мягком кресле, словно медуза, выброшенная на берег. Силы будто разом покинули тело — их не осталось даже на то, чтобы сидеть прямо.

— Ладно, — сказал я. — Я верю. Все это сон. Ничего не было. Но мне-то что теперь с этим делать?

— Жить дальше, — ответил Грановский, пожав плечами. — Тебе там верно сказали: самое главное, как ты сам относишься к увиденному.

— Но я же теперь не смогу жить, как раньше…

— В этом же весь смысл, — произнес Грановский, вздохнув. — Книги, фильмы, музыка, игры… После хорошего произведения ты не можешь жить, как раньше. Меняешься. Значит, у Хичкока в этот раз вышло хорошо… слишком хорошо, я бы даже сказал.

Я с трудом проглотил ком в горле. Мне совсем ничего не хотелось сейчас говорить.

— Давай, развяжу, — сказал Грановский и, когда я кивнул и привстал, расстегнул ремни, стягивавшие мои руки. Я осторожно встал и размял покрасневшие запястья.

— Ну, вот и все, — сказал он, хлопнув меня по плечу. — Ты свободен, в принципе. Тебе наш рекламщик напишет на днях — подумаете вместе, как дальше сотрудничать будем. И вот что… держи мою визитку. Звони, пиши в любое время, если что-то будет беспокоить. Если решишь, например, что тебе психолог нужен — у меня есть на примере хороший. И тебе это будет бесплатно, естественно. И еще — нам тут, скорее всего, через полгодика дополнительный сценарист понадобится…

— И что, я подойду?

— Знаешь, — сказал он. — Я тут заметил, что Хичкок наиболее сложные сюжеты придумывает для тех, кто сам человек творческий. А если так… значит, у тебя перспективы точно неплохие. Ладно, бывай. Настя тебя проводит… или лучше не надо?

Когда я вышел из заводской проходной на свежий воздух, мир перед глазами на секунду закружился, словно в алкогольном угаре. Шум машин казался ревом неведомых чудовищ, а летний воздух казался иссушающе жарким после зимних ветров Монланда.

Я остановился, прижавшись к кирпичной стене. Обычный московский пейзаж казался чем-то нереальным, фантастическим. Не было слышно ржания лошадей, в воздухе не было привычной вони средневекового города.

Что со мной? Действительно ли я это пережил? События моей трехлетней одиссеи начинали стираться из памяти, и я стал задумываться, не выдумал ли я их сам, на пару с Хичкоком. В детстве со мной бывало, что я выдумывал какую-нибудь небылицу, рассказывал ее друзьям в школе, а потом сам начинал в нее верить…