— Я не уверен, но кажется это немец командир! — к разговору подключился мой инструктор из зенитчиков.

— Почему так решил?! — я повернулся к старшине и пристально смотрю ему в глаза.

— Я наших всех силуэты знаю, а у этого конструкция не знакомая, да и видел он нас, это точно, но тут же скрылся! Мне кажется это разведчик! — доложился зенитчик. Он не уверен, что прав, это видно, но всё равно докладывает свои мысли. Молодец, лучше перебздеть, чем недобздеть!

— Левый борт, курсовой сто градусов, группа самолетов! — резко звучит голос сигнальщика. Вскидываю бинокль — три «юнкерса» идут на караван. Приказываю поднять на мачте сигнал «Самолеты противника в воздухе» и поворачиваю тральщик курсом на них. На сухогрузах заметили наш сигнал, и там поднялась суета, исправный торговец увеличивает ход, отрываясь от группы.

Вот же мудаки! Куда он один, у него даже зенитных пулемётов нет! Только наш тральщик может им всем предоставить какую-то защиту! Относительную конечно, у нас всего два крупнокалиберных зенитных пулемёта и пушка. А «юнкерсы» уже близко.

— Открыть заградительный огонь! — отдаю я команду. Сидоренко дублирует ее расчетам зениток и артиллеристам. Пока самолеты идут низко, главное орудие тоже может стрелять по ним. До сих пор нам не приходилось стрелять по воздушным целям, но всё приходится когда-то делать в первый раз. Самолеты идут сравнительно низко, полагаясь, видимо, на слабость зенитной обороны конвоя.

Расчёт орудия первым открывает огонь, и перед фонарем головного самолета возникают коричневые хлопки. Шрапнельный снаряд ставит на пути «юнкерсов» сноп осколков и пуль. Фашист не выдерживает, сворачивает влево. Тем временем заговорили и зенитные пулемёты, мы видим непрерывные линии трассеров, уходящие вверх, но это только каждый пятый патрон в пулемёте.

Немцы заметались, сбились с боевого курса. Но это еще не конец боя: «юнкерсы» опять заходят, теперь уже с разных курсовых углов. Двое нацеливаются на ушедший вперёд сухогруз, один — на «Шторм»!

— Никита, весь огонь на пару что атакует сухогруз! — передаю я команду старпому, а сам становлюсь за руль и начинаю маневрирование, чтобы избежать прямого попадания бомб в тральщик. Капитан американского сухогруза тоже заметил опасность и тоже резко меняет курсы, а наши зенитки, наращивают темп стрельбы.

Наш слабый зенитный огонь всё же имеет хоть какое-то воздействие на вражеских пилотов, они начали набирать высоту, чтобы избежать огня скорострельных пулемётов, и уже скоро огонь из ДШК становится бесполезным, но мы всё равно ведём непрерывную стрельбу, чтобы хоть как-то заставить нервничать пилотов. Чем выше высота, тем труднее прицеливание и легче увернуться от бомб, но это в теории…

Когда «юнкерсы» переходят в пике, сухогруз успевает резко отвернуть в сторону, я же даю команду застопорить машину. Уловив момент отделения бомб от самолета, я внимательно наблюдаю за направлением их падения, чтобы произвести нужный маневр. Самолет при пикировании резко снижается, подставляет себя под огонь наших зениток, и они бьют, как говориться «на расплав стволов». Я действую по интуиции, к такому меня никто не готовил. Страха почти нет, только какое-то нездоровое возбуждение и азарт, как во время охоты. К тому же фашистские летчики не проявили большого упорства и решительности. Сбросив бомбы с некрутого пикирования, они ушли в сторону берега, в сухогруз и тральщик не попала ни одна из бомб. Столбы разрывов легли далеко от нас, хотя мне показалось, что рядом с американцем всё же упала одна из бомб.

— Ромашка, свяжись с этим мудилой! — я с трудом разжимаю руки держащие штурвал и тыкаю в сторону сбежавшего сухогруза — и гони его в стойло! Узнай у него, есть ли повреждения и потери. Сидоренко, доклад!

— Повреждений и потерь не имеем! Расход боеприпасов доложу после подсчёта! — докладывает бледный старпом, у него это тоже первый бой, но держался он молодцом, действовал уверено.

— Уф! Чуть не обделался! — это делится своими эмоциями Иваныч, который по боевому расписанию был в рубке. Все сначала робко а потом все сильнее и сильнее начинают смеяться, этот смех почти истерический, нервный, но сейчас он снимает напряжение на ходовом мостике.

— Как мы их! — Изя тут как тут, во время боя он был возле орудия, а теперь тоже поднялся на мостик — струсили и убежали!

— Повезло нам просто, видимо у них горючка на исходе, а то бы они нас раскатали в тонкий блин! Что такое два пулемёта и пушка на три судна? Да считай ничего, с первого захода не получилось у них, а на другие уже времени не было — поясняет Сидоренко замполиту прописные истины, он явно зол — да нам бы и одного «юнкерса» хватило, наши пулемёты только что бы от себя мух отгонять! Толку ноль! Даже не зацепили никого!

— Остынь Никита, первый заход мы им сбили? Сбили! Так что не всё так плохо, мы конечно всё равно что из рогатки по ним стреляли, но тем не менее они не попали, а значит бой выигран! Мы корабль охранения конвоя, и если все в караване целы, значит мы свою задачу выполнили! — успокаиваю я своего начальника БЧ. Хотя он прав конечно, вооружили нас слабо.

Итак, бой с «юнкерсами» закончился. Меня потихоньку отпускало напряжение, вернулся и страх. В голову лезли разные мысли, «а что, если бы?» и тому подобная ерунда. Я встряхнулся, паниковать будем потом, ничего ещё не закончилось, они могут вернуться, нужно навести порядок в моём маленьком «царстве», соберись тряпка! Тральщик подошел к подвергнувшемуся атаке сухогрузу, и я в мегафон высказал капитану всё что думаю про него, не стесняясь в выражениях, густо переплетая английские и русские слова с ненормативной лексикой. Капитан американца, возмущенно заявил, что если бы наш ход был полным, то мы были бы уже в порту, и без зазрения совести предложил мне бросить поврежденный корабль и идти к порту вдвоём. Я аж задохнулся от возмущения.