— И который собирается увезти тебя… куда? На край мира? За край? Туда, где ты жить не сможешь?

— Мама…

— Я тебе говорила. Наша сила здесь. И место здесь! Если уж он так тебя любит, пусть отпустит.

— Я не хочу, чтобы меня отпускали! Я его люблю! Слышишь, мама! Люблю его!

— Тогда ты отпусти, — Наина сложила руки на груди. — Дай ему жить своей жизнью. А то…

— Ты про проклятье? — девушка фыркнула. — Я проверялась! Нет никакого проклятья! Оно, если и было, то вышло давно! Редко какие проклятья больше четырех-пяти поколений держатся. Это наука! А вы все боитесь, все… уродуете жизнь и себе, и другим.

— Мы её сберегаем.

— Чего ради? Чего эта жизнь стоит? Без любви? Ты же… ты завидуешь мне! И остальным! Тем, кто может позволить просто… просто жить. Любить. Завести семью. Ты этого не имела…

— Прекрати! — пощечина была резкой и хлесткой.

— Значит, правда, мамочка… — девушка тронула губы. — Что ж, это ничего не меняет.

— Вспомни об этом, когда он будет умирать. Долго и страшно. Вспомни! — Наина была в ярости. — Посмотрим, сможешь ли ты признаться себе, что ты и только ты виновата в его смерти!

— Я не…

— Ты родилась здесь! И вернешься сюда! Добром или…

— Нет!

— Сила притянет! Род…

— Тогда я отрекаюсь от этого рода! — крик девушки почти тонет в гомоне листвы. А она отскакивает прежде, чем Наина успевает схватить её за руку. — Отрекаюсь! От рода и силы, которую он дает! Волей своей! Именем своим…

Булавка в её руке вспарывает кожу на запястье, и девушка широко взмахивает, рассыпая алые капли.

— От вас всех… отрекаюсь!

Дуб гудит.

И земля.

Слово сказано. Слово принято. Слово… глупая девочка, бедная девочка.

Я видела все?

Нет… пожалуй, не все.

Вот она. Снова. Постаревшая. Пожалуй, сейчас она выглядит старше своей матери. И садится на корточки, зарывается пальцами во влажные листья. И плачет. Просто плачет…

— Прости… прости… — шепот её слышен, и дуб отзывается на него. Он обнял бы, да ветви старые закостенели. — Я глупая… глупая была… я не хотела…

Она закрыла лицо руками.

— Сказала бы, что только она виновата… я устала от нее… от того, что каждый шаг, каждый… она следила… и все не так, не правильно. Все… но я сама… сама виновата…

Всхлип.

— Спать не могу… я умерла. Когда сплю, я знаю, что умерла. Хочу уйти, но не пускает. Снова она не пускает… держит. Она меня поймала и теперь уже не позволит уйти. Даже в смерть…

Листья сыплются на плечи. И женщина ложится, вытягивается на этих листьях. А по ним идет другая.

— Тише, доченька, все пройдет, — в руке её старая фляга темно-зеленого цвета. — На от, выпей, легче станет.

И та, другая, послушно принимает флягу. И к губам подносит. И пьет. А после просто засыпает.

Теперь все?

Почти.

Наверное.

Или нет?

— Ты такая же, как и я… — Розалия в платье с пышной юбкой.

Узкий поясок.

Кружево.

И перчатки. Она хороша. Свежа и прекрасна.

Наина рядом с ней выглядит неказисто. Она постарела, потемнела, и что-то там, внутри нее, было на редкость неправильно. Хотя… да, как язва. Черная. И сквозь нее уходит сила.

— Не понимаю, чего ты упрямишься, — Розалия улыбается.

Красная помада.

Брови выщипаны тонкими дугами. По моде… каких годов? Я не специалист.

— Уходи.

— Я ведь могу помочь, — вкрадчиво произнесла Розалия. — Могу забрать тьму… ты коснулась её случайно. В первый раз это всегда случайно.

— Как с той дурочкой, тело которой ты заняла?

— Поверь, она не в обиде.

— Ну да… не боишься, что расскажу?

— Кому? Старому упырю? Хотя… может, и так. Но тогда и я могу рассказать. Многое. Сколько жизней ты оборвала? Дай-ка… погадаю, — Розалия перехватила руку Наины и поднесла к носу. Вдохнула. — Не одну… не две… и не три… надо же… то-то он удивится! А проклятье смертное…

— Он знает…

— И я знаю. На тех, кто зятька твоего убил? Правильно. Такие обиды прощать нельзя, а то мигом страх потеряют. Но вот иное… одно дело виновных убивать, и совсем другое — то, что ты сделала… что, обыкновенные ритуалы перестали работать? И ты решилась кровь пролить? Боязно было.

— Не твоего ума дело! — Наина вырвала руку.

А Розалия рассмеялась.

— Всегда боязно поначалу… эта дурочка, думаешь, не боялась? Сперва тряслась, все решиться не могла кошке кровь отворить, рыдала над нею в голос. А месяца не прошло, как сестриц зарезала, глазом не моргнувши. Оно ж всегда так. Чем дальше, тем яснее понимаешь, или они, или ты… ты вот за кого лила? За дочку свою? За ту самую, которую одурманила?