– Чал все снимет, - сказал Меред.
– А страшиться надо только змеиного укуса и предательства друга.

– Из лекций жены?
– спросил Знаменский.

– Н-е-е-т! Это народное. Жена меня учит марксизму-ленинизму.

– Да?!
– оживился Самохин.
– А! Икорки я все же отведаю! Но копченостей - ни за что! И не упрашивайте! Это главные мои враги!

– Главные наши враги - сомнение в своих силах и робость при исполнении желаний!
– провозгласил Меред.
– Так выпьем же, друзья, чтобы эти враги никогда не мешали нам в ответственный момент!

– Шутник вы, шутник, я гляжу!
– Самохин судорожно тер ладони над столом, не решаясь и уже почти решаясь протянуть руку к чему-либо из этих яств.
– А! Рюмочку я все же выпью! Крохотульную!

– Чал все снимет, - сказал Меред.

– Да, обучен ты совсем не худо, - сказал Знаменский.
– И все жена?

– Зачем про жену спрашиваешь? Нельзя спрашивать про жену! Нет, это еще до нее. Киномеханик - тоже наука. Везде свой человек. Даже грабитель в пути не остановит. Он знает, что человек везет фильм к чабанам. Я прошел большую школу, друзья. Потому я такой веселый, что я такой ученый. А жена, что жена? Я - несчастный человек. Я не могу вас пригласить к себе домой. В туркменском доме хозяин муж. А как я, скажите, могу быть хозяином в своем доме? Нет, конечно, не совсем несчастный человек, но все-таки я немножко неудачно женился. Меня оправдывает только то, что тогда она была всего лишь инструктор райкома комсомола. Выпьем, дорогие москвичи! Мои заботы - не ваши заботы!

– Александр Григорьевич, вам не стоит, пожалуй, - сказал Знаменский, глядя, как мучается старик.

– Да, да! Вы правы, правы!
– Самохин отдернул от рюмки руку.
– А вы пейте! Пейте! Я хоть посмотрю! Мне легче делается, когда смотрю, как пьют. Будто сам пью! Эх, рыбки золотые, подружки мои заклятые!.. Отгулял, отгулял...

– Слово даю, я не враг вам, чал все снимет, - сказал Меред.
– Но лучше не пейте, если не верите. Без веры ни в чем нет радости. А мы давайте выпьем, Ростислав Юрьевич! Какие у вас часы замечательные! "Омега"! Не люблю дорогие вещи. Жена говорит, что дорогая вещь хуже аркана.

– Это из уроков марксизма-ленинизма?
– усмехнулся Самохин.

– Именно! У меня замечательная жена! Но я несчастный человек... Поехали!

Они вдвоем выпили, разом опрокинув рюмки, а Самохин схватил свою пиалушку с чалом и стал пить, судорожно глотая. Бедный, бедный старик... Он вдруг вскочил, бодро объявив:

– Идея! Пойду, вздремну часок. Хоть и недолог был полет, но перепад давлений ощутим. К морю спустились, как с горы. Всего часок, и я буду, как огурчик.
– Счастливый, что может улепетнуть от этого стола, где все будто помечено было для него скрещенными костями и черепом, Самохин даже помолодел, уверенными стали его движения.
– А графинчик с чалом прихвачу. И малюсенький кусочек икорки. Что еще?
– Глаза его всматривались и меркли, всматривались и меркли, всюду натыкаясь на скрещенные кости и череп.
– Все! Долой соблазны!
– Он подхватил графин, пиалушку, отмахнулся в последний миг от тарелки с икрой и бодро, прямо держась, важно ступая, отбыл.

– Долой соблазны...
– Меред долгим взглядом проводил старика.
– А если их долой, так зачем тогда жить?
– Меред перевел свои навыкате глаза, веселые, смеющиеся, на Знаменского.
– Зачем, спрашиваю? Ешьте шурпу, дорогой. Ее надо горячей есть. Все надо горячим есть, что снято с огня, и все надо горячим ощущать, что сжал в ладонях... За соблазны! Чтобы не убегать от них! Никогда! До последнего вздоха!

– Где я? В Грузии?
– Знаменскому было легко с этим человеком, у которого уже и седина пробилась в крутых завитках его смоляной шевелюры, которому и жилось, наверное, не просто, томил его этот перепад высот в семейной жизни, но веселость жила в нем не наигранная, приветливость была в нем от души.

– Ты в Туркменистане, дорогой! Про Грузию почти уже все известно, землю роют, чтобы еще что-нибудь узнать. Про нас еще почти ничего не знают. Мы загадочный народ. Ты в ссылке у нас? Ну, ну, я знаю. Нами получены все сведения - и о Посланнике этом больном и о тебе. Иначе нельзя, вы будете у самой границы. Так вот, ты пока в ссылке у нас. Много русских, еще до революции, так попадали к нам. И многие, очень многие не умели нас понять. Они считали дни, чтобы уехать. Они жили у нас с полузакрытыми глазами. Что можно разглядеть такими глазами? Зной! Песок! Скорпионов и змей! Но те, кто приехал жить, а не отбывать срок наказания, те начинали любить эту суровую землю, нас, туркмен, начинали любить. И понимать! Мы заслуживаем открытого сердца. Ты как к нам приехал, отбывать или жить?

– Вот и ты, Меред, взял меня за руку и повел, - потускнев, сказал Знаменский.
– Все меня учат, все меня учат... Что ж, заслужил. Поделом. А я думал, ты веселый человек, Меред, без учительских этих ноток. Сказалось все-таки влияние жены? Ее наука? Выпьем-ка лучше, раз перешли на "ты". Вот за это и выпьем.

– Обидел тебя? Не хотел. Разве я учил? О, не хотел! Прости великодушно.
– Меред, моля о прощении, провел ладонями по лицу и свел их под подбородком. Замер так, нешуточно моля глазами, гася в них веселье, что не легко ему было сделать, ибо веселье, веселость, готовность к смеху укорененно жили в них.

– Прощаю, прощаю. Перетерпеть надо. Полоса!

– А, не простил! Понимаю, тебе трудно. Очень трудно. Думаешь, я не могу понять?

– Не знаю. Ну, понял. Жить-то мне дальше. Я вот про тебя понял, что трудно тебе, хоть ты и шутя жаловался. Но жить-то дальше тебе.

Они глянули друг на друга через влагу глаз, разом вдруг рассмеялись.

– А, тебе тоже нельзя позавидовать!
– сказал Меред и покрутил над головой рукой, замысловатое что-то начертав в воздухе.
– Жена - дочь министра, скажу, это тоже не подарок!