«А ты знаешь, что ты — приемная?» — как-то сказала мне Лив, когда мы были еще маленькими. Она утверждала, что может доказать это, если попросит маму и папу скрестить руки на груди. Они оба были на кухне и готовили ужин, когда Лив притащила меня из моей комнаты вниз, чтобы показать мне секретный тест. «Просто сделайте, как вам удобно, — сказала Лив и тоже скрестила на груди свои тоненькие ручки. — Видишь, и они, и я делаем это одинаково, правая рука поверх левой. Теперь твоя очередь». Помню, я подумала, что надо попробовать положить сверху ту же руку, как сделали они, но это не получалось, казалось совсем неправильным, и руки сами собой легли наоборот. Мама с папой засмеялись, не подозревая о том, что Лив заранее объяснила мне: это будет тест на родство. «Да, Эллен, тебе явно достались какие-то чужие гены», — поддразнил меня папа. «А может, оно и к лучшему», — заметила мама, ткнув его локтем в бок.

До сих пор я не задумывалась над тем, что они были очень счастливы тогда, беззаботно подкалывая друг друга, — воспоминание о том страшном открытии, что меня, очевидно, удочерили, бросает тень на их лица, глаза и голоса.

Сегодня я сразу звоню в дверь Лив и Олафа, вместо того чтобы обойти вокруг дома и заглянуть в гостиную через стеклянную дверь веранды и затем войти либо постучать в окно, если заперто. Мне открывает Лив, она накрасилась и выглядит лучше, чем несколько дней назад, хотя, кажется, еще сильнее похудела; на ней узкие черные брюки и блузка с широкими рукавами и глубоким вырезом — на мне такая наверняка смотрелась бы дешево, ощутимо добавляя веса. Лив кажется такой изысканной, чуть-чуть холодновато-отстраненной, и я спешу обнять ее, чтобы разрушить невидимый барьер между нами, сложенный из всего, что не было сказано после нашей встречи в Тёйене. Она наскоро обнимает меня в ответ и уходит на кухню, сказав, что у нее что-то стоит в духовке, а я могу пока посидеть в гостиной с остальными.

Перед телевизором спиной ко мне сидит Агнар. Я дотрагиваюсь ледяной рукой до его шеи пониже затылка, он подскакивает и оборачивается, а потом улыбается, увидев, что это я. Возникает короткая пауза, между нами тоже появилась дистанция, подчеркнутая тем, что Агнар теперь выглядит совсем иначе — за лето и осень он вырос по меньшей мере сантиметров на десять, подстригся, плечи и подбородок стали шире.

Агнар встает, и я обнимаю его.

— Ты питался волшебными бобами или это просто хорошие гены сказываются? — спрашиваю я, выпуская его из объятий и обнаружив, что Агнар стал ростом с меня.

— Наверное, гены, — слышится позади меня голос Олафа.

Я оборачиваюсь.

— Нда, а ты, наоборот, как-то съежился, — говорю я ему с улыбкой.

Олаф смеется. Я раздумываю, не обнять ли и его, но он держится на безопасном расстоянии, скрестив руки на груди — точно так же, положив правую поверх левой. После нескольких лет работы в сфере коммуникации я при виде этой позы думаю уже не об истории с удочерением, а о том, что человек пытается защититься.

— Будут все? — спрашиваю я.

— Кажется, да. А Симен не придет?

Я качаю головой, представляя себе, как в эту минуту Симен в гостях у брата берет на руки своего трехмесячного племянника, заглядывает ему в глазки, гладит по нежной головке, качает, ощущая в руках вес маленького человечка, вес того, чего нет у нас.

— Нет, его давно позвал к себе брат, — отвечаю я. — Хокон тоже будет один?

Олаф кивает. Не знаю, почему я спросила про Хокона. Может быть, хотела подчеркнуть, что и с ним что-то не так: у него никогда не было пары, не считая странных связей со странными особами, ни одну из которых Хокон, прямо как учила бабушка, не называл своей девушкой — они все у него «подруги». Но на этом сходство оканчивается, и, наверное, будь бабушка жива до сих пор, у них с Хо-коном оказались бы очень разные представления о том, чем могут заниматься друзья и подруги.

«Как ты считаешь, Хокон — гей?» — спросила я у мамы несколько лет назад. Мама не думала ни секунды; очевидно, она сама размышляла о том же. «Нет, — быстро сказала она. — Просто ему недостает зрелости». Хокону тогда было двадцать пять. «Да, но вдруг ему недостает зрелости, чтобы решиться на каминг-аут», — предположила я. «Да какой там каминг-аут, — отмахнулась мама. — Думаю, Хокон отлично знает, что никто из нас и бровью не повел бы, будь это так». — «Мама, его мир не только мы», — улыбаясь, заметила я. «Но очень близко к тому», — ответила она, словно надеялась в глубине души, что так и есть.

Моя гипотеза насчет Хокона была основана на стереотипных представлениях. Еще раньше мы с Лив уже обсуждали эту тему: Хокон такой чувствительный, восприимчивый к эмоциям других людей, тщеславен и озабочен тем, как выглядим мы и он сам. «К тому же в детстве ему больше нравилось спать в ночнушке, чем в пижаме с Суперменом», — напомнила мне Лив. «А тебе не приходило в голову, что он рос с двумя весьма доминантными сестрами? — спросила мама. — Что и его речь, и эмоции сформировались под влиянием двух женщин, от которых он всю жизнь старался не отстать?» — «Да не старался он, — возразила я. — Хокон всегда шел своим путем, думал о своем и решал по-своему. И он вечно не согласен с нами обеими по любому вопросу». — «И что это, по-твоему, означает?» — спросила мама. Она явно подразумевала, что Хокон стремится одержать верх над нами хотя бы в споре. С маминой точки зрения, быть постоянно с кем-то несогласным — это комплимент; считать человека достойным дискуссии — своего рода признание. «Не станешь ведь спорить с кем-то, кто тебе неважен». Не сомневаюсь, что и я, и Лив важны для Хокона, но я абсолютно уверена: он давным-давно внутренне отстранился от нас обеих и ценит нас прежде всего потому, что мы одна семья.

«Так возьми и спроси его, — предложила наконец мама. — В таком вопросе нет ничего оскорбительного». — «Спроси сама, — огрызнулась я. — Мне вообще все равно». Но, вопреки нашей почти искренней политкорректности, ни мама, ни я так и не решились задать этот вопрос. А когда несколько недель спустя у Хокона объявилась новая «подруга», мама специально позвонила мне, чтобы рассказать — конечно, потому, что нам обеим было все равно.

И все-таки Хокон приходит к Лив не один, он появляется вместе с папой. Из окна на кухне мы с Лив наблюдаем, как они подъехали на папиной машине, но ни одна из нас не проронила ни слова. Думаю, Лив удивлена не меньше, чем я. Разве папа так часто общается с Хоконом? Интересно, а с Лив? Я начинаю размышлять о том, не было ли папино внезапное появление на неделе плодом укоров совести — может, к Лив и Хокону он забегает регулярно?