– Чего ты хочешь, раб божий? – спросил оглушенный Вакула. – Особого какого-то благословения?

– Я просто служкой в церкви быть хочу, батюшка, – Лупин смиренно опустил голову. – Певчим, да помощником твоим. Я ведь не только петь да свистеть умею, но и болячки целить. А зима долгая будет.

– Ты ведь человек верующий? – осторожно спросил отец Вакула.

– Как тебе сказать, батюшка…

Поп с силой хлопнул Лупина по плечу, так что тот еле на ногах удержался.

– Ладно, умный человек в церкви всегда пригодится…

Так Александр Григорьевич Лупин стал церковным служкой под началом у отца Вакулы. Нелегкая, надо сказать, работенка. Чаши чистить, одежонку поповскую в порядке содержать, с икон пыль смахивать, церковь подметать – дел хватало. А еще приходилось Лупину к Вакуле Васильевичу девок особых водить: стройных, веселых, грудастых, пахнущих приятно, не то что большинство вогульских бабенок.

Казакам, в общем-то, было безразлично, они любили не носом, а вот отец Вакула Васильевич Кулаков был большим эстетом, и его тяга к женской красоте была просто-таки непомерна. Может, потому, что священники всегда получают лучшую еду? Казаки тащили Вакуле по воскресным дням яйца, мясо, пироги, сыр, молоко – все то, что не позволит мужской крови застояться в жилах.

– Ты – мужик не промах! – заявил как-то раз отец Вакула Лупину и одарил того монгольскими браслетами из серебра. – Ежели и впредь таким же расторопным останешься, дьяком сделаю. У меня сердце доброе, братец.

А Лупину и не надо было ничего, только б дочку Марьянку каждый день видеть, а иногда и поговорить украдкой… подле церкви, в саду, в доме князька Япанчи.

– Жуткая работенка, – пожаловался Лупин однажды. Он сидел рядом с Марьянкой у теплой каменной печурки, пышущей нестерпимым жаром. Ермак так вообще по пояс раздетый по дому слонялся, пугая народ захожий здоровенными ручищами. – Другие вот лис да соболя ловят, а я – татарочек для Вакулы. Что за унижение! Все семейство наше люди честные, богобоязненные, бедные – да, но достойные… и что я сейчас творю? Баб в постель к бесстыжему попу тащу! Знаешь, я ведь иногда чуть не плачу, Марьянушка…

Зима была снежная, морозная, реки промерзли насквозь, леса стали совсем непролазны, заледенелые деревья замерли… такие зимы любому казаку казались чем-то ужасным, хотя и крыша над головой была и спины можно было греть у горячих печей. Скука стояла невыносимая. Ругались «лыцари» меж собой, жульничали во время игры, цеплялись к бабам… Тысяча диких ватажников в мертвом городе, на долгие месяцы приговоренных жить друг подле друга в тесном пространстве – проблема, над которой пока безрезультатно ломал голову Ермак Тимофеевич.

В Орельце все было по-другому. Там у них был собственный казачий городок, «веселый дом» с почти двумя сотнями разбитных девах, охота по пермским лесам.

А еще раньше, на Дону! Ох, братцы вы мои, лучше уж вообще не думать ни о Доне, ни о Волге, о степях южных и девках ногайских! Слезы на глаза наворачиваются, выть хочется, как волку от тоски.

Ермак, Машков и Марьянка рыскали по округе Чинга-Туры. В больших санях, в которые впрягали трех лосей: с ними умело обращались остяки. Они разъезжали в ясные дни по белой, вымершей земле, добираясь даже до Тобола, цели их следующего весеннего похода.

Лупин всякий раз ломал в отчаянии руки, узнавая о подобных «прогулках». Опасны уж больно они были, слишком часто в тех краях появлялись воины Маметкуля. Эти лазутчики ловко отстреливали казаков из луков, словно зайцев на охоте.

Поездки Ермака, во время которых атамана сопровождали вторые сани с бывшими ливонскими ландскнехтами, закончились довольно быстро. В десяти верстах от Чинга-Туры.

Тот день был на удивление ясным, солнечным, со звенящим морозцем. Снег блестел, небо казалось прозрачно-голубым и бесконечным. Ермак с Машковым подслеповато щурились под пронзительными солнечными лучами, поблескивавшими на снегу. Марьянка до носа укуталась в меховой тулуп…

Уж как-то так получилось, что ни Ермак, ни Машков не заметили, когда маленький остякский возница внезапно прыгнул в сугроб, да там и замер. Лоси недоуменно вскинули головы, а затем понесли сани на дикой скорости. К всадникам Маметкуля.

Об этих минутах старый Лупин и думать потом не хотел…

Ливонцы начали стрелять, а потом и их сани, тоже оставшиеся без возничего, перевернулись.

– Татары! – пронзительно закричала Марьянка. Девушка в ужасе вглядывалась в приближающихся к ним всадников. – Они повсюду, Господи! Это – ловушка, Ермак!

Позади вновь раздались выстрелы, больше для того, чтобы напугать татар «громом небесным», потому что с такого расстояния никто и не надеялся попасть во врага.

– Держи этих чертовых лосей! – кричал Ермак. Сам он скинул с себя тулуп и попытался ухватиться за поводья. Услышав выстрелы, лоси понесли сани еще быстрее, а поводья волочились по снегу.

– Нужно остановить сани! – продолжал кричать Ермак. – Иван, нужно успокоить лосей!

Машков не сводил глаз с Марьянки, намертво вцепившейся в бортик саней.