— Я знаком с обоими, — сказала Филипп. — Она в отличных руках.

— Я однажды встречалась с мисс Батли, — продолжала мать-настоятельница. — «Роза Англии» некатолическая организация, но большинство детей, которые посещают этот клуб, — католики. Неделю назад она привела пациента — маленького мальчика, который поранился, когда играл на улице. Тогда я подумала, что мисс Батли — отважная и сильная духом девушка. Сегодняшний случай доказал это.

— Она будет жить? — спросила я. Мать-настоятельница поднялась и ласково взглянула на меня.

— Моя дорогая, — проговорила она, — все в руках более могущественного врачевателя, чем мы можем найти на земле.

Она прикоснулась к моему плечу, потом направилась к двери.

— Прошу простить меня, я пойду узнаю, нет ли каких-нибудь известий.

Мы с Филиппом остались одни, и я повернулась к нему. Он взял мои руки в свои. Мы оба молчали — казалось, нам не о чем говорить. Нам оставалось только ждать. Я всей душой молилась за то, чтобы Элизабет осталась жива.

Так мы и сидели — прижавшись друг к другу, взявшись за руки, — когда вернулась мать-настоятельница. Мы вскочили.

— Сэр Рэндольф хочет поговорить с вами, сэр Филипп, — сказала она. Он направился к двери.

— Пожалуйста, разреши мне пойти с тобой, я хочу услышать, что он скажет, — взмолилась я.

Я заметила, что он взглянул в глаза матери-настоятельнице. Она покачала головой.

— Я скоро вернусь, — сказал Филипп, поворачиваясь ко мне. — Думаю, будет лучше, если я пойду один.

Я подошла к окну, которое выходило на другое крыло больницы. Там было множество занавешенных окон. Что за ними, спросила я себя? Сколько людей страдает, сколько из них цепляются за жизнь, за грань, которая отделяет нас от неизвестного?

Внезапно меня охватил страх перед этим: перед страданиями, близостью смерти. Я испугалась известий об Элизабет, которые, как я инстинктивно чувствовала, будут плохими — настолько плохими, что им пришлось сначала переговорить с Филиппом. Я ждала его, и через пару минут он вернулся и подошел ко мне.

— Лин, — проговорил он, взглянув на меня. — Тебе придется быть очень стойкой.

— Я знаю, — ответила я. — Она умерла? «— Она умирает, — сказал он. — Ей ничем не могут помочь. Вся нижняя часть тела превратилась в сплошное месиво. Даже нет возможности сделать операцию.

Я стояла неподвижно, ощущая внутри какое-то странное спокойствие. Я чувствовала, что это не может быть правдой. У меня не укладывалось в голове, что Элизабет, с которой я разговаривала только сегодня утром, умирает.

— Она в сознании, — продолжал Филипп. — Они не знают, как долго еще она пробудет в таком состоянии. Они надеются, что она будет жива, когда приедет ее мать, однако это сомнительно. Ты хочешь увидеться с ней?

— А можно? — встрепенулась я.

— Конечно, — ответил он. — Сэр Рэндольф говорит, что твой визит ничего не изменит, к тому же ей ввели обезболивающее.

— Я хотела бы пойти к ней.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Филипп. Я взяла его за руку. Она была холодна, но тверда.

— Я хорошо себя чувствую, — ответила я.

В сопровождении матери-настоятельницы, которая ждала нас в холле, мы направились к лифту. Мне казалось, что все происходит во сне. Я как бы отрешилась от действительности. Мне хотелось ущипнуть себя, сказать:» Проснись, пойми, что происходит! Элизабет умирает! Ты слишком спокойна — разве тебя это не волнует!«

Мы прошли по коридорам. Через открытые двери палат я видела сидящих в кроватях женщин и детей в больничной одежде. Некоторые из них смеялись и болтали. Из одной палаты донесся крик младенца. Мать-настоятельница открыла дверь в конце коридора. Она пропустила меня вперед. Я вошла.

Кровать Элизабет была отгорожена ширмой. Жалюзи были опущены. Вскоре мои глаза привыкли к царившему в палате полумраку. Я увидела Элизабет. Она была страшно бледна, и ее волосы были откинуты со лба. В остальном она казалась такой же, как всегда. Ее глаза были закрыты, и я решила, что она спит. Я подошла поближе. Монахиня, которая сидела возле ее кровати, бесшумно прошла в другой конец комнаты.

— Элизабет! — прошептала я. Она очень медленно подняла веки. На ее губах появилась слабая улыбка.

— Привет, Лин, — проговорила она. Мне пришлось наклониться, чтобы расслышать ее слова.

— Дорогая, с тобой все в порядке? — спросила я. Это был жутко глупый вопрос, но я не могла придумать ничего другого.

— Абсолютно, — ответила она. — Я не боюсь. Впервые с тех пор, как я узнала о несчастье с Элизабет, мне захотелось плакать. Слезы душили меня, они каким-то комом застряли у меня в горле, мешая говорить. Я увидела, что ее губы опять зашевелились.