— Куда это ты выпендриваешься?

— На свидание, молодой человек, — сказал Димка, доставая из шкафа джинсы. — Разве это не видно?

— Как на свидание? — опешил Коровин.

— А так. — Димка плеснул на ладонь одеколон, помазал им волосы. — Или ты не видел дам в нашем Вагон-сити?

— Какие дамы? — не переставая удивляться, пожал круглыми плечами Коровин. — У нас тут одна Зинка, да и та в столовой.

— Вот и соображай, — сказал Димка и вышел из вагончика.

Зина уже ждала его. Она тоже была в джинсах, теплом шерстяном свитере и куртке. Спортивная одежда делала ее на фоне тайги, заляпанных грязью тракторов и экскаваторов просто элегантной. Димка не мог понять, почему не замечал этого раньше. Они прошли мимо вагончиков, пересекли дорогу, идущую на трассу, и свернули в тайгу.

В ней было сумрачно и прохладно. Солнце уже почти скрылось, оставив над горизонтом пылающую горбушку, осветившую последними золотистыми лучами верхушки кедров. На одном из них зацвокала белка. Зина подняла голову, но не увидела рыженького зверька.

— Как только я попадаю в лес, — сказала Зина, перешагивая валежину, — сразу чувствую себя маленькой и одинокой. Иногда просто удивляюсь, как могли среди этих могучих деревьев дожить до наших дней такие маленькие люди, как я.

— Это только кажется, что люди маленькие, — сказал Димка. — Иногда смотришь на тайгу и думаешь: разве нам когда-нибудь здесь пройти? А потом глядишь, растолкали лес, расчистили трассу, хоть на «Волге» катись. Я тоже когда-то боялся леса.

Он взял Зину за руку. Пальцы у нее были тонкие и горячие, а ладонь маленькой, как у ребенка. Но кожа на ладони была сухая и твердая, с въевшейся чернотой от работы на кухне. Он ощущал теплоту ее пальцев и она не делала попытки высвободить руку потому, что ей это было приятно. А он чувствовал себя словно на первом свидании. Надо было что-то сказать, но слова застряли в самой глубине души и, казалось, не было сил, которые могли бы освободить их.

Много лет назад таким же тихим осенним вечером Димка тоже шел с девушкой, держа ее за руку. Это была Лида Соколова, его соклассница. Они дружили с ней два года, но в тот вечер оба молчали, каждый по-своему переживая предстоящую разлуку. На следующий день вместе с другими ребятами своего села Димка должен был отправляться на службу в армию. Когда они сели около ограды на лавочку и Димка обнял Лиду, она заплакала, уткнувшись в его плечо.

— Ты чего? — спросил он, гладя ее тонкие, шелковистые волосы.

— Мне будет так плохо без тебя, — сквозь слезы сказала Лида. — Как представлю себя одной, страшно становится. Если будешь близко служить, я к тебе приеду. А ты обязательно приезжай в отпуск.

— Ты мне пиши каждый день, — попросил Димка. — Я тоже буду писать. Так легче перенести разлуку.

— Я тебя так люблю, Дима, — сказала Лида, подняв голову и осторожно поцеловав его в губы.

— Я тебя тоже, — сказал Димка.

В этот вечер ему казалось, что выше их любви нет ничего на свете. Он прижался к Лиде, уткнувшись в ее волосы и ощущая их легкий, еле уловимый аромат. Этот аромат долго и часто вспоминался ему на далеком Сахалине, где пришлось служить два, растянувшихся на целую вечность, года. Он вызывал у него радостные воспоминания о доме и о самом дорогом существе, каким была для него Лида. Сначала они обменивались письмами каждую неделю, потом весточки из деревни стали приходить все реже и реже, пока он не перестал получать их совсем.

Вернувшись домой, он прямо с вокзала хотел зайти к Лиде. Но что-то удержало его. Он увидел Лиду на следующий день. Она шла по улице, толкая перед собой детскую коляску. Увидев Димку, она опустила голову, а он, не поздоровавшись, перешел на другую сторону улицы. С тех пор у него ни разу не было девушки, от одного вида которой радостно стучало бы сердце и становилось светлее на душе. И вот теперь он снова ощутил это чувство. Ему казалось, что от Зинкиных волос исходил такой же запах, какой он ощущал, прижимаясь когда-то к Лиде.

— Зина, — спросил Димка, помогая ей перебраться через упавшее дерево. — Как ты оказалась у нас на трассе?

— У меня здесь работал отец, — ответила она, опустив голову.

— А где он сейчас?

— Уволился. Заболел и уволился.

— А где у тебя мать?

— В Новосибирске. Но я не хочу к ней. Она пьет. Отец из-за нее тоже стал пить. Я никогда не вернусь домой.

— Не надо говорить так категорично, — заметил Димка. — На родителей можно обижаться, пока они есть. Когда их не станет, сразу поймешь, что такое быть одному.

— Я не знаю… — она пожала плечами и высвободила руку.

Они вышли на берег. Краюшка солнца уже скрылась за деревьями, на небе, холодно поблескивая, появились первые звезды. Вода в реке казалась темной и отсюда, с обрыва, слышалось, как она недовольно бормотала, натыкаясь сослепу на берег.

— Жутковато здесь, — сказала Зина, глядя на темную воду. — Не то, чтобы совсем жутко, но такое ощущение, будто ты попал в первобытную жизнь. Появись сейчас за деревьями медведь, ни-сколько не удивишься.