Он поднял ее на руки и понес к двери, сопровождаемый Йетсом.

Выйдя, граф остановился, и верный Йетс, не ожидая приказаний, запер дверь и вернул замок в прежнее положение.

Это заняло всего несколько секунд, а потом Йетс пошел впереди, чтобы открыть дверь в паддок, а граф медленно шел за ним, стараясь не задевать ногами Кледры стены денников и прохода.

Оказавшись снаружи и ощутив прохладный ночной воздух, граф впервые заговорил:

— Мой плащ!

Йетс снял плащ с плеч графа и очень осторожно прикрыл им Кледру. Затем граф и Йетс быстро двинулись к забору.

Если бы кто-то и наблюдал за ними, он не догадался бы, что мужчина несет на руках полуобнаженную женщину, прикрытую темным плащом.

С помощью Йетса граф без труда перенес Кледру через забор.

Когда он положил ее на заднее сиденье экипажа, Йетс вскарабкался на козлы, Харт хлестнул лошадей, и они стали быстро удаляться от этого места в том же направлении, откуда приехали.

На пустынной дороге им никто не встретился. Экипаж повернул к дому графа, где в окнах не видно было огней.

Гости и слуги мирно спали после долгого, насыщенного событиями дня.

Йетс и граф с Кледрой на руках снова прошли через боковую дверь, поднялись по лестнице. На площадке, где располагалась графская спальня, никого не было.

Граф внес девушку в свою комнату, пересек ее и подошел к двери, которая вела в небольшую гардеробную, заставленную шкафами с одеждой.

В дальнем конце этой комнаты имелась кровать, которой редко пользовались, разве что Йетс раскладывал на ней костюмы графа.

Очень осторожно граф положил Кледру на эту кровать.

Кляп у нее изо рта он вынул, еще пока они ехали в карете, а также перерезал веревки, которые стягивали ноги девушки.

Она пошевелилась, и граф с беспокойством посмотрел на нее при свете свечей, которые внес в комнату Йетс.

Ее лицо было землисто-серым, казалось, она не дышала, и у графа мелькнула ужасная мысль, что ее забили до смерти или она умерла от шока, не выдержав страшной боли.

Он осторожно снял с девушки свой плащ, понимая, что ткань в некоторых местах прилипла к ранам и, если бы она была в сознании, это причинило бы ей нестерпимые страдания, так как при малейшем движении рубцы снова начинали кровоточить.

Кледра лежала абсолютно неподвижно, и граф с беспокойством следил за Йетсом, который наклонился к ней, пытаясь прощупать пульс.

У его камердинера был большой опыт лечения болезней и врачевания ран.

Он спас жизнь многим солдатам во время войны, предупреждая нагноение ран, нанесенных отравленным мечом или штыком. Еще Йетс умел справляться с укусами скорпионов и змей и с лихорадками, которые без его вмешательства могли бы кончиться смертью.

— Она жива? — спросил граф.

В его голосе звучала хорошо знакомая Йетсу нотка.

Он знал лучше, чем кто-либо, в какую ярость приходил граф, когда кто-нибудь из его подчиненных бывал ранен неприятелем или подвергался надругательствам после смерти, что часто случалось в Индии.

— Она жива, милорд, — ответил Йетс, — но ей потребуется тщательный уход, а ее спина доставит ей невыносимые страдания, когда она придет в себя.

Граф посмотрел на Кледру и задумался.

— Надо увезти ее отсюда. Когда она будет в состоянии перенести путешествие?

— Никто не знает, что она здесь, милорд. Мы сможем увезти ее завтра вечером, но лучше подождать до следующего дня.

Граф кивнул.

— Я уеду послезавтра после второго заезда. Никто не сочтет это странным. Позже мы обсудим, как лучше вынести ее из дома, чтобы никто этого не заметил. А теперь нужно заняться ее спиной.

— Предоставьте это мне, милорд. У меня есть целебная мазь, которую я наложу сегодня же, а завтра, пока ваше сиятельство будет на скачках, я придумаю что-нибудь еще.

С этими словами Йетс снял с Кледры туфли и добавил:

— Я принесу мазь и бинты из своей комнаты, милорд, — а затем устрою ей постель.

Граф снова кивнул, и Йетс поспешил к себе. По дороге он задержался, чтобы зажечь еще несколько свечей. Граф стоял неподвижно, глядя на Кледру.

При свете свечей раны на ее спине производили еще более ужасное впечатление, чем когда он увидел их впервые.

Ее дядя наверняка действовал тонким, гибким кнутом для верховой езды, который врезается в тело, как нож.

Глубокие рубцы пересекали друг друга и сочились кровью.

Сэр Уолтер разорвал на девушке муслиновое платье от шеи до талии, прежде чем швырнул ее на солому в стойле, чтобы побои были более мучительны для нее.