Юлий Ким
вернуться

Ким Юлий Черсанович
Шрифт:
[1980]

КАРУСЕЛЬ

Прибежали босиком. В огороде врыли кол. Три-четыре — прицепили Для вращения кругом Двух слонов, двух лошадок. Двух жираф и двух гусей. Осмотрели: все, порядок. И пустили карусель. Заскрипели древеса Заводного колеса И пошли, и побежали. Побежали без конца Два слона, две лошадки. Две жирафы, два гуся Через грядки без оглядки. Глазом во поле кося. А хозяин с бородой: «Ой смотри, народ честной! Во, хреновина какая. Чай, не видели такой: Гуси-лебеди, лошадки. Две жирафы, два слона — И все прямо без оглядки. Но при этом никуда!» Собралося сто детей Посмотреть на карусель. Поглядели, погалдели Да и сели на гусей. На слонов, на жирафов. На лошадок и коней. Покатались, испугались И домой пошли скорей. А хозяин сукин сын: «А я чхал на ваш алтын! Не хотите — как хотите, Покатаюся один На слоне, на жирафе Либо через одного! Во хреновина какая! Больше нет ни у кого». В огород сержант пришел И составил протокол, И согласно протокола. Взял и выворотил кол. Гуси — в пруд, кони — в поле. Две жирафы — сразу в лес, А слоны махнули в Индию, В город Бенарес! 1982

ЗАБУДЬ БЫЛОЕ

И вот приходит грозный муж, зубами скрипя: — Ты где и с кем вчера была? Совсем забыла стыд? Выкладывай всю правду, а то я тебя! А жена ему и говорит: — Утю-тю-тю-тю! Зачем былое ворошить? Тебе так легче, что ли, жить? Вот тебе пиво и ветчина, А что вчера было, — то было вчера! И вот приходит педагог, очками блестя: — Ответьте, кто такой Нерон и кем разрушен Рим? Скажите хоть, когда и где распяли Христа?.. А мы ему и говорим: — Утю-тю-тю-тю! Зачем былое ворошить? Тебе так легче, что ли, жить? Вот тебе пиво, еда, вино, А что когда было, — то было давно! — Вчера, конечно, мы с Нероном — утю-тю-тю! Весь Рим сожгли и Карфаген уделали дотла! Там был какой-то малый — он нес галиматью. Так мы его живьем к столбу гвоздями… М-да… Зачем былое ворошить? Кому так легче будет жить? Новое время по нашим часам! Пойдем лучше в гости: У наших соседей Родился чудный мальчик! Назвали — Чингисхан. 1982

ГАЛИЛЕЙ ПЕРЕД ПЫТОЧНОЙ КАМЕРОЙ

(Монолог сопровождающего)

— Послушай, Галилей, Ну что ты так уперся? Как будто в жизни сей Ты плохо пообтерся. Что гелио, что гео И кто вокруг чего, — Кормило бы да грело И денег не брало! Притом еще учти, Что в массе закоснелой Земля для всех почти Плоска, как блин горелый. Ведь тока-тока-тока Сказали нам об ней. Что тоже круглобока. Но все же всех главней! Ведь наш Верховный Поп Стрижет свои проценты С того, что мы, как пуп, Находимся по центру, А Солнце, как Венера, — Такой же сателлит. Ну чем плохая вера? Ну что тебя свербит? Но что смешней всего — Хоть шеф и отрицает, Но что вокруг чего, Мне кажется, он знает, Но точно так же знает. Что будет на мели. Как только он признает Вращение Земли! Ведь вот все дело в чем: Вращается — и пес с ней. Но лишь бы не при нем, А, скажем, — сразу после. Отбросьте сантименты, Поймите, силь ву пле. Что ежли мы не в центре. То он — не во главе! А между прочим, шеф — Не зверь, а так, слегка лишь. Он не желает жертв. Но ты ж его толкаешь! Ведь все твои догадки Изустная печать Разносит без оглядки — Ну что б тебе смолчать?! Что ж, раз уж ты посмел Так истиной увлечься. То будь настолько смел При всех от ней отречься, — А там… шуруй как знаешь! Спокойно, Без потерь… А? Нет? Тогда, товарищ. Пройдемте в эту дверь. 1983

ИСТЕРИЧЕСКАЯ ПЕРЕСТРОЕЧНАЯ

Ну, ребята, все, ребята. Нету хода нам назад, Оборвалися канаты. Тормоза не тормозят. Вышла фига из кармана. Тут же рухнули мосты, А в условьях океана Негде прятаться в кусты. И дрожу я мелкой мышью За себя и за семью — Ой, что вижу! Ой, что слышу! Ой, что сам-то говорю! Как намедни, на собранье. Что я брякнул — не вернешь… Вот что значит воздержанье. Вот что значит невтерпеж! И я чую, как в сторонке Востроглазые кроты Знай фиксируют на пленке Наши речи и черты. Зубы точат, перья тупят. Шьют, дела и часа ждут, И уж если он наступит — Они сразу к нам придут. И прижучат, и прищучат, И ногами застучат. Отовсюду поисключат И повсюду заключат. Встанешь с видом молодецким. Обличишь неправый суд… — И поедешь со Жванецким Отбывать чего дадут. Ибо ты же не захочешь Плохо выглядеть в глазах. Значит, полностью схлопочешь. Так что, братцы, дело швах. Так что, братцы, нам обратно Ветер ходу не дает, Остается нам, ребята, Только двигаться вперед. 1988

КАДРИЛЬ ДЛЯ МАТИАСА РУСТА

Здравствуй, киндер дорогой. Гость, никем не чаемый, В нашей склоке мировой Голубок отчаянный! Прилетел, настрекотал. Крылышки расправил, Агромадный арсенал С ходу обесславил! Ждать не может человек Череду столетий: — Надоел двадцатый век. Хочу тридцать третий. Где ни пушек, ни границ. Ни плохой погоды, Где не меньше, чем у птиц, У людей свободы! Генералы ПВО, Вам навек спасибо: Не убили вы его, А ведь как могли бы! Молодец Матюша Руст, Пошутил по-русски: И смышленый, и не трус, И сидит в кутузке! Партия, правительство. Есть такое мненье: Отпустите вы его В виде исключенья. Это будет торжество Нового мышленья! 1987

ПИСЬМО В СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ РСФСР

Позвольте, братцы, обратиться робко — Пришла пора почистить наш народ, А я простой советский полукровка И попадаю в жуткий переплет. Отчасти я вполне чистопородный. Всесвятский, из калужских христиан. Но по отцу — чучмек я инородный И должен убираться в свой Пхеньян! Куда же мне, по вашему закону? Мой край теперь отчасти только мой: Пойтить на Волгу, побродить по Пскову Имею право лишь одной ногой! Во мне кошмар национальной розни! С утра я слышу брань своих кровей: Одна кричит, что я кацап безмозгий, Другая почему-то, что еврей… Спаси меня, Личутин и Распутин! Куда ни кину — всюду мне афронт. Я думал, что я чистый в пятом пункте, И вот, как Пушкин, порчу генофонд. А мой язык? Такой родной, привычный. Его питал полвека этот край — Так русский он? Или русскоязычный? Моя, Куняев, твой не понимай! Живой душе не дайте разорваться. Прошу правленье Эресефесэр: Таким, как я, устройте резервацию. Там, где-нибудь… в Одессе, например. Там будет нас немало, многокровных: Фазиль… Булат… отец Флоренский сам! Нам будут петь Высоцкий и Миронов! Вертинский также будет петь не вам. Каспаров Гарик — тоже двуединый: Разложим доску, врубим циферблат, И я своей корейской половиной Его армянской врежу русский мат! А вас прошу, ревнители России: Ой, приглядитесь к лидерам своим! Ваш Михалков дружил со Львом Абрамычем Кассилем, А Бондарев по бабке — караим! 1989

ПИСЬМО ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ

МОСКОВСКОГО В ЛИТВУ

Казимире Прунскене

Казимира, Казимира, Ты почто мне изменила. Ты зачем так подкузьмила, Казимира, мою власть? Это все Ландсбергис Витька! Вот кого бы застрелить бы… Но ведь Польша сразу взвоет. Да и Франция не даст!.. Казимира, Казимира, Ты мне семью разорила. Ишь, распелась, как Жар-птица, Растревожила гарем! Я, конечно, дал свободу. Но отнюдь не для разводу, А чтоб еще тесней сплотиться. А ты думала — зачем? Казимира, Казимира, Ты меня прям изумила. Ты, наверно, возомнила. Казимира, о себе? Ну, конечно, возомнила: Вон как быстро все забыла. Чего, честно, Казимира, Не скажу я о себе. Я не Йоська с Риббентропкой И не Ленечка с Андропкой: На трех стульях одной попкой Усиди, едрена вошь! Очень трудное сиденье! И скажу тебе, Прунскенья, Что от нового мышленья Помаленьку устаешь. Так что завтра вам, заразам. Нашим княжеским указом Отключаю воду с газом. Подавляя тяжкий вздох. Казимира, Казимира! Ну, ты, наверно, сообразила, Что ты сама себя казнила, А я делал то, что мог А что мог, то я и делал. По-другому не умею. Не учился никогда… А иного не дано. Весна 1990

Из пьесы «Московские кухни»

(Из недавнего прошлого)

ПРОЛОГ

Чайхана, пирожковая-блинная, Кабинет и азартный притон, И приемная зала гостиная. По-старинному значит — салон, И кабак для заезжего ухаря, И бездомному барду ночлег, — Одним словом, московская кухня: Десять метров на сто человек! Стаканчики граненые. Стеклянный разнобой. Бутылочки зеленые, С той самой, с ей, родной. Ой, сколько вас раскушано Под кильку и бычка И в грязный угол сгружено На многие века! Стаканчики граненые, А то и с коньячком! Ой, шуточки соленые Об чем-нибудь таком! А трубочно-цигарочная Аспидная мгла! А «Семь сорок» да «Цыганочка» — Эх! Ну-ка, хором и до дна! Эх, раз. еще раз! Лехаим, бояре! Да, бывало, пивали и гуливали. Но не только стаканчиков для Забегали, сидели, покуривали. Вечерок до рассвету продля. Чай, стихов при огарке моргающем Перечитано-слушано всласть. Чай, гитара Высоцкого с Галичем Тоже здесь, а не где, завелась. Чай да сахар, да пища духовная. Но еще с незапамятных пор Найпервейшее дело кухонное — Это русский ночной разговор. Где все время по нитке таинственной. От какого угла ни начни. Все съезжается к теме единственной. Словно к свечке, горящей в ночи: — Россия, матерь чудная! Куда? Откуда? Как? Томленье непробудное, Рывки из мрака в мрак… Труднее и извилистей Найдутся ли пути? Да как же: столько вынести И сызнова нести! О «черные маруси»! О Потьма и Дальстрой! О Господи Исусе! О Александр Второй! Который век бессонная Кухонная стряпня… И я там был, Мед-пиво пил, И корм пошел в коня.