Черты ее лица были классическими почти до совершенства, ее глаза, от природы большие, увеличивались подкрашенными тушью ресницами, а веки были оттенены зеленым.

Она производила фантастическое, неотразимое впечатление, и Аспазия не отрывала взгляда от лица герцогини по мере того, как она приближалась к ней все ближе и ближе.

— Вы хотели видеть меня? — резко спросила герцогиня, и голос ее прозвучал очень жестко.

Смущенная и ошеломленная, Аспазия с опозданием присела в реверансе.

— Я очень благодарна вашей светлости, — начала она, — за то.., что вы позволили мне…

Ее голос дрожал, но она поднялась и высоко вскинула голову.

«Я не должна бояться, — думала она, — слишком многое поставлено на карту».

— Кто вы и чего вы хотите?

— Я — племянница преподобного Теофила Стэнтона, ваша светлость, который получил письмо, от секретаря вашей светлости с уведомлением, что, поскольку ему исполнилось шестьдесят пять лет, он должен оставить приход в Малом Медлоке.

— Да, это так, — сказала герцогиня. — Мне не нужны старики в поместье. Я избавляюсь от всех них. Я хочу видеть вокруг себя молодых людей с идеями. Людей с энергией.

Старость — это болезнь, и она заразна!

Аспазии показалось сначала, что она неверно поняла герцогиню, но затем она сказала:

— Я подумала, что ваша светлость, может быть, не знает, как моего дядю любят в Малом Медлоке и как много он сделал для людей в деревне. Ему будет трудно найти другой приход. Не только ему будет тяжело без них, но и они будут несчастливы без него.

Голос Аспазии звучал очень тихо и жалобно.

— Меня не интересует, что чувствуют люди в Малом Медлоке, — резко возразила герцогиня. — Они будут поступать, как я скажу им. Ваш дядя слишком стар, я найду молодого человека на замену ему.

Аспазия с отчаянием вскрикнула.

— Пожалуйста.., пожалуйста.., ваша светлость… — взмолилась она.

Ее мольбы были прерваны неожиданным происшествием: внезапно открылась дверь, и в комнату торопливо вошла какая-то женщина.

По виду она показалась Аспазии похожей на домоправительницу.

Она была просто одета, однако то, как она подошла к герцогине и как разговаривала с ней, говорило о ее некоторой власти, несовместимой с положением простой служанки.

Она подошла к герцогине сбоку и обратилась к ней тихим голосом, как будто не желая, чтобы Аспазия услышала сказанное, хотя каждое ее слово было произнесено довольно отчетливо.

— Бесполезно, ваша светлость. У нее высокая температура, и она никак не сможет спуститься сегодня к ужину.

— Чертова дурочка! Нашла время болеть! — гневно сказала герцогиня.

Аспазия была поражена.

Она никогда не думала, что герцогини могут выражаться столь грубо.

— Я ничего не могу поделать, ваша светлость, — продолжала женщина. — Если я и подниму ее на ноги, она окажется более чем бесполезной в таком состоянии.

— Тогда что же, дьявол ее возьми, нам делать? — спросила герцогиня. — Мы не можем никем ее заменить. Ты не хуже меня знаешь, что лорд Дагенхэм всегда хочет быть с Грэси, а лорд Уилбрэхем не будет смотреть ни на кого, кроме Нины.

— Я знаю, я знаю! — суетилась женщина. — Но у нас нет времени вызывать другую девочку из Лондона.

— Я думаю, на худой конец сойдет Луиза.

— О нет, ваша светлость! Луиза хороша для невежественного молодого мальчика, который нуждается в ободрении, но для опытного мужчины она слишком вульгарна.

— Я говорила тебе, что нынешний вечер очень важен, — раздраженно сказала герцогиня, — и ничто не выводит меня из себя так, как нарушение моих планов.

— Я знаю, ваша светлость, но невозможно предвидеть болезнь, а я уверяю вас, девочка серьезно больна.

— Она будет больна еще сильнее, когда я разберусь с ней по-своему! — сказала герцогиня.

Она произнесла это таким зловещим голосом, что Аспазия невольно ахнула, чем привлекла к себе внимание герцогини.

Она повернулась, чтобы взглянуть на девушку, и сказала голосом, в котором все еще отзывался ее гнев:

— Что же касается тебя, ты можешь отправляться назад и сказать…

Она неожиданно замолчала и прищурилась, отчего ее зеленые глаза придали ей почти тигриное выражение.

Аспазия подумала, что ее миссия окончилась жалкой неудачей. Джерри был прав. Безнадежно было приходить сюда, и с ее стороны глупо было ожидать милости от женщины, которая так безобразно ругается.