Отца Фому действительно притащили прямо в кресле, потому что эконом уже с трудом ходил.

Совсем ветхий старичок подслеповато таращился на меня и блаженно улыбался.

— Отче, я Антуан де Бриенн…

— Ась? — эконом приложил ладонь к уху. — Чего говорите?

— Я Антуан де Бриенн, новый аббат… — я понемногу начал выходить из себя.

— Куда? — старичок мелко затряс плешивой головенкой. — Нет, нет, никуда я не поеду…

Я с трудом подавил в себе желание снова взяться за канделябр.

— Отче, я новый аббат…

— Моя мать была достойной женщиной!

— Отче…

— А отец чванливым пьяницей!

— Дьявол…

— Моя кормилица…

— А по башке, старый хрыч?! — я не выдержал, вскочил и схватил канделябр. — Мне плевать на вашу матушку и отца! Я Антуан де Бриенн, новый аббат! И если вы не заговорите, мне придется…

— А где прежний мерзавец Бонифаций? — а глазах старика внезапно появилось осмысленное выражение.

— В темнице.

Брат Фома кольнул меня взглядом:

— А кто вас назначил сюда?

— Его высокопреосвященство кардинал Ришелье, — я подвинул к старику назначение. — Сами читайте! Моя задача навести в аббатстве порядок, и я наведу его, черт побери, даже если мне придется сгноить здесь всех!

— Матерь божья! — брат Фома быстро перекрестился. — Услышал Господь мои молитвы! Ваше преподобие, я готов служить!

Я облегченно вздохнул, бережно поставил канделябр на место и обратно сел за стол.

— Мне доложили, что вы спрятали всю отчетность за последнее время.

Брат Фома быстро закивал.

— Да, да, спрятал, но вот только куда? — монах озадаченно почесал лысину.

— Вот же старый осел! — ахнул Саншо, а я опять с интересом глянул на свое инструмент для экзекуций.

— Вспомнил! — через несколько томительных секунд старик стукнул себя ладонью по лбу. — Все вспомнил! Я закопал документы в саду, возле старой усыпальницы! Прямо у корней дуба, со стороны стены!

— Брат Саншо, за лопаты. А вы немедля рассказывайте все, а начните с того, зачем Бонифаций отправил вас в подвал…

Старичок откашлялся и вывалил на меня поток информации.

Если вкратце, почти все время своей преступной деятельности Боня мылил на одну руку с братом Фомой, а последний тщательно все документировал из врожденной скрупулезности. И одновременно вел финансовую отчетность самого аббатства — то есть все прибыли и убытки. Преступная деятельность заключалась в том, что Бонифаций попросту массово продавал или сдавал в аренду земли и угодья монастыря третьим лицам, мало того, совершенно не платил налоги и присваивал пожертвования, да и весь доход беззастенчиво отправлял себе в карман. И все ему сходило с рук, потому что Боню прикрывали в руководстве Ордена цистерцианцев, а у кардинала до аббатства не доходили руки.

Но потом отец Фома и Боня переругались на почве того, что последний… вот тут должны заиграть фанфары… присвоил себе принадлежащую тому шикарную коллекцию порнографии, о которой я уже упоминал.

Фома воспылал праведной яростью и спер всю отчетность: ведомости, договора, расписки и прочую документацию, вместе с личным дневником аббата, в котором он подробно фиксировал все, за что и был посажен в темницу на хлеб и воду. Уж не знаю, почему Фому вообще не уморили, но скорей всего только из-за того, что особой опасности в экономе Бонифаций не видел, потому что тот был надежно изолирован, к тому же живыми деньгами распоряжался исключительно сам Боня.

— Вы мне вернете мое сокровище!!! — по морщинистой щеке эконома скатилась слеза. — Молю, верните — это моя единственная радость, — он протянул ко мне дрожащие руки.

— Вы, о чем?

Догадавшись, о чем он ведет речь, я чертыхнулся и пообещал отдать порнуху.

Попытался у него выведать, что же было в бумагах, но старик опять начал впадать в маразм.

Но тут вернулся Саншо и заявил, что нихрена не нашел.

Пришлось тащить старикана в сад, где после двух часов поисков бумаги все-таки нашли.

Дальше я собирался лично провести инвентаризацию, но приперся повар с ужином и категорически потребовал оценить его мастерство.

Оценил и остался очень доволен, простецкий луковый супчик с крутонами и фаршированный каплун оказались выше всех похвал. Хорошо готовят многие, но наш повар имел настоящий талант — его стряпня попахивала гениальностью.

Брат Гийом все это время со своим бедолагой помощником стоял у стола, почтительно полупоклонившись с белоснежной салфеткой через руку.