Я «канатная плясунья», в девять я вступила на свой канат. А потом «девочка на шаре», когда я осталась единственной серьезной свидетельницей работорговли в России. Остальных убили. Я видела и Али Рашида, и лысых в очках толстых живодеров братьев-организаторов работорговли в Казахстане Хасама и Кайзека, поэтому была важным свидетелем… Старший Хасам был лысый, а Кейзек наоборот с волосами, но подстриженный налысо. У Хасама левый глаз был вставной, и он использовал его как маленький тайник. Хасам ходил в очках с большим минусом, чтобы его глаз не было видно. Он был сильным ораклом и импотентом, а у Кайзека было раздвоение личности: одна его личность жестоко убивала детей, а вторая ничего не помнила. Из полицейских за меня отвечал Дажуху Ян Абдулович, помощник прокурора Краснодара по надзору за исполнением уголовных наказаний, отец одноклассника. Он меня как «кошку» с разрешения знакомого генерала Александра, отправил к контрабандистам в центр мафиозной группировки Эдама Хейсонда. Из огня да в полымя, как говориться. Ян Абдулович даже один раз оплатил мой английский под Калашниковых Виолетте Генриховне. Конечно, это была капля в море. Решили протянуть меня через все тяжкие – через все преступные группировки, как «кошку». В работорговлю все равно уже попала.

Меня и сделали этим свидетелем, чтобы сохранить жизнь. Чтобы меня нельзя было убить просто так раковой опухолью. Тогда пачками убивали талантливых детей… И только это свидетельство могло меня спасти… Сделали, а потом поняли, что похоронят быстрее…

Мария Герций благодаря свидетельству вылезла из шлюх. Ее хотели сделать проституткой. Бабушка по отцу продала. А бабушка по матери, наша соседка в соседнем доме, «продавала» «баптисток», под наркотическими веществами подкладывала их под клиентов и складывала за них деньги себе в карман,.. «Баптистки» потом ничего не помнили и вроде все шито-крыто. У «баптисток» вагины поуже. Так мою бабушку в невменяемом состоянии «подкладывала» под клиентов бабушка Марии, подрабатывала сутенером. Мария – сутенер в трех поколениях, тоже так пару своих подруг подложила и меня в невменяемом состоянии предлагала, но не получилось. Ее бабушка по отцу тоже так делала, подрабатывала сутенерством. Поэтому Машу и хотели сделать проституткой, но отец вовремя отправил ее в свидетельство, и проституция прошла для нее стороной. Меня отправили в свидетельство, чтобы жизнь сохранить, чтобы раковой опухолью не убили, а Машу – чтобы проституткой не сделали. В свидетелей и отправляют, кого не жалко. Убьют работорговцы – и не жалко… Или кто за жизнь борется… Выживающих. Маше или в свидетельство, или на панель. Ее отец приехал в Краснодар, схватил какого-то ребенка на улице и отвез к границе с Казахстаном. Продал в рабство, чтобы карточный долг покрыть. А свою единственную дочку свидетельницей сделал. Но этого ребенка мать «продала» за деньги, через несколько лет он должен был выпить раковую опухоль и умереть.

Я третье поколение свидетелей работорговли в нашей семье. До этого свидетелями были папа и дедушка по папе. Правда, они не в первом круге. Мы – «молчуны». Главное – молчать. Молчание гарантирует выживание. Молчишь –живешь, рассказал – умер. Я сохраняю молчание…

Из работорговли можно вылезти через молчание…

Байсек был актером. Хорошо гримировался. Поэтому я была молчуньей… Если молчишь – живешь. Третьего не дано… Он мог загримироваться под мою подругу или даже мать…

Как только ты рассказываешь свою историю, свои показания, ты начинаешь умирать. Как только ты начинаешь дружить с работорговцами, ты начинаешь умирать. В итоге такие работорговцы, как Байсек или Казбек, становятся тебе дороже друзей – поверьте, они это умеют. И как только ты признаешься, что знаешь, рассказываешь свои показания, ты умираешь, они тебя убивают… Ты не призналась, тебя вес ранво убивают… Эти люди шутки не шутят… Они все равно убьют, не могут иначе… Им ведь тоже опухоль растворят, если они тебя не убьют… они тоже пишут отчеты и отчитываются своим боссам… У них тоже есть своя иерархия… Он просто не могут иначе… Их тоже так крутят. Не дай Бог. И не дай Бог в этом всем завертеться и оказаться… Потом работорговцы становятся тебе ближе самых близких, матери и отца. Он вытянут из тебя признание, они ради этого и общаются с тобой… Меня и у подъездов караулили, и кирпичи на голову бросали. И казни других свидетелей показывали… И киллера меня убить нанимали…

Мое молчание позволило мне дожить до восемнадцати и поступить в университет, где я «по случайности» попала в компанию контрабандистов оружия… Я четко запомнила, пока молчишь – живешь. Молчание гарантирует мне выживание… Хочешь жить – умей молчать. Никому ничего никогда не говорить…

Вот что ты выберешь – быть живым и молчаливым или мертвым и разговорчивым? Ну сначала разговорчивым, а потом мертвым? Вот и я думаю, что лучше живой и молчаливой… Такого варианта, как разговорчивой и живой нет, жизнь не предоставила.

Все думали, что я нежилец. И Виолетта Генриховна, и мои одноклассники и однокурсники, и, наверное, американцы, и даже моя мама. И дружит со мной нельзя, и привязываться ко мне нельзя. Кто же привязывается к живому трупу? А если я расскажу свою тайну, то убьют и меня, и их. Они все думали, что меня скоро похоронят, и все готовились меня хоронить. Такие свидетели, «из первых» вообще не выживают. И людям вокруг было так легче ко мне не привязываться, если выживу – ничего особенного, а если умру – им проще это будет пережить.

Полицейские даже делали ставки, когда меня убьют или отравят опухолью. Вот только я не умерла… Где-то не ушла в суицид.

Даже Виолетта Генриховна для себя одной популярной песне про девочку-призрака присвоила мое имя. И каждый раз, когда ее слышала, думала обо мне. Такие, как я, не выживают. Сегодня девочка, одна из любимых учениц, завтра призрак. Это я. И моя жизнь или скорая смерть.

Тогда свидетелей убивали пачками, раковыми опухолями, работорговцы сотрудничали с полицией в том числе. Что именно меня, как свидетеля массового похищения детей, или столкнут под мусороуборочную машину, или перережут трамваем, или зарежут в канаве. То, что я выжила, череда случайностей. И опухоли разыгрывали, но меня пронесло… Сначала я думала, что не доживу до десяти, потом до двадцати. И никто из знакомых не думал, что я доживу до двадцати пяти в принципе. Только я думала иначе. Вернее, я вообще ни о чем не думал, просто жила, и надеялась, что все само собой образуется, как и случилось в итоге… Лучше сильно не драматизировать и на своем свидетельстве не зацикливаться. Лишний раз не задумываться, а если задумываться, то жить не хочется… Это работорговля, там дети в рабстве. И в итоге у меня жизнь сама сложилась. Если так, конечно, можно сказать… Жизнь сохранилась точно! Если начинаешь драматизировать, то жить не хочется. У нас вузы тоже полны преступников, в вузе работаешь, тоже как по лезвию бритвы ходишь.

Можно и умереть, и показания не дать… В полиции показания и похоронить могут, потерять! Как говорят, главное, сохранить свидетелю жизнь. Для рабства лучше, когда кого-то из детей все-таки возвращают…И хорошо, когда кто-то из свидетелей остается жив… Тогда у рабов есть шанс на спасение, вернуться домой, в свой собственный дом… Так рабам легче жить в рабстве, зная, что их могут спасти и вернуть… Так легче переносить рабство…

Есть один способ вывести свидетелей из игр. Надо показать им самых крупных «шишек». За которых убивают. В моем случае братьев Хасама и Кайзека Нагайновых, принца Халима и «маму».

Принц Халим Хусейн Хусейн Третий был на вершине пирамиды рабства, как президент, главный организатор. Братья Нагайновы – как безжалостные исполнители в домах ужаса. Остальные – исполнители на местах. Али Рашид отвечал за Россию. Байсек, Алек-Казбек – за город Краснодар. Али Рашид правил балом из Казахстана, иногда приезжал в Россию, а Байсек и Алек на местах.

Принц Халим Хусейн Хусейн даже приезжал к Эдаму на американские встречи выражать почтение и жать ему руку. У принца были правильные мелкие черты лица, а само лицо обычное, продолговатое, принц был лопоухим. Он был хужощавый, росто выше среднего. И даже приезжал на встречи в национальном костюме, и мне чем-то напоминал смерть… Было в нем что-то пугающее, зловещее, в его хладнокровии и равнодушии ко всему, какой-то примороженности… Потом он еще раз приезжал с зашитыми ушами и накладным носом горбинкой, чтобы его никто не узнал, сделал пластическую операцию, потом часто операции делал. И в последний раз оставил свои первоначальные черты лица, у него начались проблемы с носом – часто нельзя делать пластические операции… И поменял третьем имя на Адам вместо Хусейна, чтобы нашему Эдаму тезкой быть, а потом еще на какое-то, но на какое уже не помню.