В личной жизни Чайковского весной 1877 года произошли две драмы. Во-первых, Владимир Шиловский, с которым Петр Ильич был близок в течение довольно длительного времени, женился на графине Анне Алексеевне Васильевой. Жениху было двадцать пять лет, а невесте – тридцать шесть. Она уже было совсем потеряла надежду на замужество, когда подвернулся Шиловский. «Свадь6а Шиловского состоялась, – писал Петр Ильич Модесту. – Перед этим…он пьянствовал без просыпу, целые дни ревел и падал в обморок. Теперь совершенно счастлив и доволен. Проломал жену (это совершенная правда) и ездит целые дни с визитами к аристократам. Вчера я у него обедал. Его жена ужасная рожа и кажется глупа, – но очень комильфотна»[110]. Брак был взаимовыгодным. Старая дева (а именно так в то время называли незамужних дам, переваливших через тридцатилетний рубеж) получила мужа и возможность родить наследника своему отцу, у которого не было других детей. Шиловский при помощи брака «очистил» свою репутацию, переходя в разряд комильфотных особ, а заодно повысил свой статус и стал вхож в аристократическое общество (он получил графский титул как муж последней представительницы графского рода Васильевых). Для Петра Ильича женитьба Шиловского могла стать примером, побуждающим к действию. Обратите внимание на слова «совершенно счастлив и доволен» и «проломал жену». Ничего страшного для гомосексуального Шиловского в браке нет, и с исполнением супружеского долга он справляется.

В том же письме Чайковский пишет брату о том, что его чувства к Котеку («известной тебе особе») разгорелись с новой и небывалой силой и что причиной тому послужила ревность. На сей раз ветреный Котек изменил Петру Ильичу не с мужчиной, а с женщиной – оперной певицей Зинаидой Эйбоженко, выпускницей Московской консерватории. «Голос этой молодой певицы прекрасен, свеж, звучен; играет она просто и держится изящно, – писал Чайковский в одной из своих критических статей, – но я не могу понять, каким образом, окончив свое музыкальное образование в консерватории, г-жа Эйбоженко так мало обращает внимания на верность ритмическую и так невнимательно следит за оркестром»[111]. Впоследствии Петр Ильич отметил, что «г-жа Эйбоженко уже обратила большее внимание на ритмическую правильность в своем исполнении – и за этот успех нельзя не поблагодарить артистку»[112]. По свидетельству современников, Зинаида Эйбоженко «имела яркую сценическую внешность», то есть была красивой женщиной.

Давайте поставим в уме две «галочки». Во-первых, в мае 1877 года помыслы Петра Ильича были заняты Котеком. Во-вторых, примеры Котека и Шиловского подавали надежду на то, что и у него самого получится вести бисексуальный образ жизни.

Что же касается Надежды Филаретовны, то Чайковский уже делится с ней своими творческими планами, например сообщает, что хотел бы написать оперу по «Евгению Онегину».

Иногда женитьба Чайковского объясняется потребностью обрести близкого друга в лице женщины. Но ведь на момент свадьбы такой друг у него уже имелся – баронесса фон Мекк. В необычайно теплом июньском письме Надежда Филаретовна поздравляет Чайковского с наступающим днем ангела: «Если этот день Вы будете проводить в кругу Ваших друзей, то вспомните, что далеко от Вас (по расстоянию) находится человек, который любит Вас самым искренним, задушевным чувством, который мыслями и сердцем будет в этот день с Вами, а здесь будет пить Ваше здоровье с самыми горячими пожеланиями Вам всего лучшего в жизни»[113].

Куда уж ближе? Разве что только под венец… Но под венец Петр Ильич повел другую женщину.

О женитьбе он в то время думал всерьез. «Я очень изменился за это время и физически, и в особенности морально. Веселости и охоты дурачиться не оказывается вовсе. Молодости не осталось ни на грош. Жизнь страшно пуста, скучна и пошла. Сильно подумываю о женитьбе или другой прочной связи. Но единственно, что осталось в прежнем виде, – это охота писать. Если б обстоятельства сложились иначе, если б своему стремлению творить я бы не встречал на каждом шагу препятствия в виде, например, консерваторских уроков, которые с каждым днем делаются все противнее и противнее, то мог бы написать когда-нибудь что-нибудь вполне хорошее. Но, увы, к консерватории я прикован…»[114]

Очень элегантное объяснение скоропалительной женитьбе Чайковского приводит в своих мемуарах Николай Кашкин (это объяснение, кстати говоря, являлось официально-общепринятым в советский период, когда на информацию о сексуальной ориентации великого композитора было наложено табу).

Во время работы над «Евгением Онегиным» Чайковский получил письмо от знакомой девушки, которая объяснялась ему в любви. «Из этого письма я узнал, что она давно уже удостоила меня своей любовью. Письмо было написано так искренно, так тепло, что я решился на него ответить, чего прежде тщательно в подобных случаях избегал. Хотя ответ мой не подавал моей корреспондентке никакой надежды на взаимность, но переписка завязалась»[115].

С «корреспонденткой» – Антониной Ивановной Милюковой – Чайковский познакомился в мае 1872 года. Знакомство было случайным и никакого развития не имело. Но, по словам Антонины Ивановны, она влюбилась в Петра Ильича с первого взгляда и более четырех лет любила его тайно. А потом не выдержала – и призналась. Вернее – атаковала Чайковского своей любовью.

«Но где бы я ни была, я не буду в состоянии ни забыть, ни разлюбить Вас, – писала она. – То, что мне понравилось в Вас, я более не найду ни в ком, да, одним словом, я не хочу смотреть ни на одного мужчину после Вас. А между тем неделю тому назад должна была выслушать признание человека, который полюбил меня чуть ли не со школьной скамьи и остался верен в продолжение 5 лет. Мне так было тяжело его выслушивать, и я думала, что Вам, верно, так же нелегко читать мои письма, не имея ничего мне ответить приятного, и при всем желании не быть в состоянии более ничего мне показать, кроме полнейшего равнодушия»[116].

Упоминание о человеке, который «полюбил меня чуть ли не со школьной скамьи» – очень ловкий ход. Можно сказать – ход конем. С одной стороны, Милюкова дает Чайковскому понять, что она востребована и, при желании, могла бы выйти замуж за другого. С другой – отказ другому кандидату подталкивает Чайковского к каким-то активным действиям…

Ключевым в развитии событий (если следовать версии Кашкина, точнее – Кашкина-Чайковского) стало письмо Милюковой от 15 (29) мая 1877 года. «Целую неделю находилась в самом мучительном состоянии, Петр Ильич, не зная, писать Вам или нет? Я вижу, что письма мои уже начинают тяготить Вас. Но неужели же Вы прекратите со мной переписку, и не повидавшись даже ни разу? Нет, я уверена, что Вы не будете так жестоки!.. После последнего Вашего письма я еще вдвое больше полюбила Вас, и недостатки Ваши ровно ничего для меня не значат. Может быть, если бы Вы были совершенством, то я и осталась бы совершенно хладнокровной к Вам. Я умираю с тоски и горю желанием видеть Вас, сидеть и говорить с Вами, хотя и боюсь, что в первый момент не буду в состоянии выговорить ни слова. Нет такого недостатка, который бы заставил меня разлюбить Вас; это ведь не минутное увлечение, а чувство, развившееся в продолжение очень долгого времени, и уничтожить его теперь я положительно не в силах, да и не хочу… Могу Вас уверить в том, что я порядочная и честная девушка, в полном смысле этого слова, и не имею ничего, что бы я хотела от Вас скрыть. Первый поцелуй мой будет дан Вам и более никому в свете. До свидания, дорогой мой. Не старайтесь меня больше разочаровывать в себе, потому что напрасно истратите только время. Жить без Вас я не могу и потому скоро, может, покончу с собой. Так дайте же мне посмотреть на Вас и поцеловать Вас так, чтобы и на том свете помнить этот поцелуй».

Шантаж угрозой суицида удался. Представив себя в роли Онегина, холодного бессердечного фата, Петр Ильич устыдился и начал корить себя тем, что поступает с любящей его девушкой еще хуже, чем поступил с Татьяной Лариной Онегин. Он заставил себя поехать к Милюковой… А там уже дело известное – коготок увяз, всей птичке пропасть. Сострадание, помноженное на благородство, в конечном счете привело нашего героя к совершенно ненужному (медики сказали бы – «противопоказанному») ему браку. Такова версия Кашкина-Чайковского.