В самом начале работа над оперой была прервана ради написания трио для фортепьяно, скрипки и виолончели «Памяти великого художника», посвященного памяти Николая Рубинштейна, умершего 23 марта 1881 года от туберкулеза в возрасте сорока пяти лет (в годовщину смерти Николая Григорьевича, на памятном вечере в Московской консерватории, это сочинение Рубинштейна прозвучало в первый раз). К «Мазепе» Чайковский вернулся в мае 1882 года. В его распоряжении было либретто, написанное критиком и поэтом Виктором Бурениным для композитора Карла Давыдова, бывшего в те годы директором Петербургской консерватории. Давыдов тоже собирался писать оперу на этот сюжет, но передумал после того, как написал несколько сцен. Чайковский переработал либретто, приведя его в большее соответствие с пушкинским текстом.

Работа над «Мазепой» продвигалась медленно, Петр Ильич говорил, что ни одно крупное сочинение не давалось ему с таким трудом. Главная сложность заключалась в гармоничном совмещении драматических переживаний Марии и амбиций Мазепы с эпическими картинами Полтавской битвы. Партитура была закончена лишь в апреле 1883 года.

В целом опера получилась добротной. Добротной, но не шедевральной. Местами стремительному развитию действия мешают эпизоды, лишние с точки зрения драматургии (особенно это ощущается в первом действии), а «жесткий» лейтмотив Мазепы идет вразрез с чрезмерным лиризмом его вокальных партий («На склоне лет моих ты, как весна, мне душу оживила, и в страстном лепете речей твоих для старика была чарующая сила!»). И вообще роль Мазепы получилась весьма сложной, сложной как в певческом, так и в драматическом смыслах – она сильно затратна по голосу, и не каждому артисту удается гармонично совместить злодейскую и лирическую ипостаси своего героя.

«Мазепу» одновременно поставили в Большом и Мариинском театрах. Московская премьера состоялась четырьмя днями раньше – 15 февраля 1884 года, но зато 19 февраля в Мариинском присутствовал император Александр III, которому опера явно понравилась, поскольку он остался до конца представления. Публика встретила «Мазепу» тепло, но без особого восторга, а критики больше ругали оперу, чем хвалили. В общем, снова вышло нескладно, и Петр Ильич был сильно огорчен. Мы-то с вами знаем, что «Мазепе» было суждено стать одной из ступеней на пути к замечательной «Чародейке», но Чайковский в 1884 году этого знать не мог, да и сама «Чародейка» его не обрадовала – современники и ее не поняли, увы.

«Ежечасно и ежеминутно благодарю бога за то, что он дал мне веру в него. При моем малодушии и способности от ничтожного толчка падать духом до стремления к небытию, что бы я был, если б не верил в бога и не предавался воле его?»[184], – писал он Надежде Филаретовне.

В начале марта 1884 года Чайковский был награжден орденом Святого Владимира четвертой степени. Награждение было проявлением расположения императора, но формальной причиной к нему стала увертюра «1812 год» (Соч. 49), написанная в память о победе России в Отечественной войне 1812 года ко дню освящения храма Христа Спасителя, построенного в честь этой победы. По этому поводу 19 марта состоялось представление государю. «Я имел позволение явиться только государю, – писал Петр Ильич брату Анатолию, – но Влад[имир] Оболенский[185] настоял на том, чтобы я явился и императрице, которая неоднократно изъявляла желание меня видеть. Это было тотчас же устроено, и я сначала был у императрицы, потом у государя. И та, и другой были необычайно ласковы и милы. Я думаю, что кто хоть раз в жизни имел случай видеть государя с глазу на глаз, тот навек сделается его страстным поклонником, ибо нельзя выразить, до чего его обращение и вся манера обаятельно симпатичны. Она тоже очаровательна»[186]. А Надежде Филаретовне Чайковский написал, что Александр велел поставить в будущем сезоне «Онегина» («роли уже розданы и хоры уже разучиваются»). Премьера «Онегина» в Мариинском театре состоялась 31 октября 1884 года. Эта постановка положила конец дискуссиям по поводу оперы – критики начали восторгаться «Онегиным». А зрителям опера нравилась и раньше, принимали ее очень тепло.

В январе 1885 года Петр Ильич писал Надежде Филаретовне: «После свадебного обеда[187] я поехал прямо в Б[ольшой] театр, где происходило 15-е представление “Онегина” в присутствии государя, императрицы и др[угих] член[ов] Царской фам[илии]. Государь пожелал меня видеть, пробеседовал со мной очень долго, был ко мне в высшей степени ласков и благосклонен, с величайшим сочувствием и во всех подробностях расспрашивал о моей жизни и о музыкальных делах моих, после чего повел меня к императрице, которая в свою очередь оказала мне очень трогательное внимание»[188].

Глава девятая

Петр Чайковский.

Ноты оперы «Чародейка».

Усадьба Чайковского в Клину.

Когда славы нет, ее очень хочется, но как только она приходит, так сразу же начинает утомлять.

Был такой пианист, дирижер и отчасти композитор – Ганс фон Бюлов, которого сам Ференц Лист называл «одним из величайших музыкальных феноменов». Судя по отзывам современников, столь восторженная характеристика не была преувеличенной – истинный феномен, уникальный пианист, гениальный дирижер. Кстати говоря, Бюлов стал первым музыкантом, сочетавшим управление оркестром с игрой на фортепиано. Бюлов часто исполнял музыку русских композиторов, а с Чайковским у него сложилось довольно тесное музыкальное сотрудничество, основанное на взаимном уважении. Бюлов называл Петра Ильича «истинным поэтом в звуках», а Чайковский, не любивший по собственной инициативе знакомить музыкальных тузов со своими сочинениями, делал для Бюлова исключение, поскольку тот проявлял искренний интерес к русской музыке в целом и творчеству Чайковского в частности. Исполнение нового произведения Бюловым было чем-то вроде «знака качества». Цезарь Кюи писал, что Бюлов «как истинный артист в лучшем смысле этого слова… исполняет только то, что считает достойным исполнения, достойным пропаганды».

В сезоне 1884–1885 годов в Петербурге под управлением Бюлова проходили Симфонические собрания Русского музыкального общества, на которых было исполнено более двадцати произведений русских композиторов. Лучших произведений. В январе 1885 года Бюлов представил Третью сюиту Чайковского, ту самую, по поводу которой Петр Ильич писал Танееву: «Хотел было симфонию сделать, но не выгорело. Впрочем, не в названии дело, во всяком случае я пишу большое симфоническое сочинение в 4-х частях»[189].

Представление сюиты стало переломным моментом в биографии Чайковского. «Тайное предчувствие говорило мне, что сюита моя должна понравиться и задеть за живое публику. Я и радовался, и боялся этого. Но ожидания мои действительность далеко превзошла. Подобного торжества я еще никогда не испытывал; я видел, что вся масса публики была потрясена и благодарна мне. Эти мгновения суть лучшее украшение жизни артиста. Ради них стоит жить и трудиться. Но и утомление после бывает большое. На другой день я был совсем как больной. После того мне пришлось вынести еще несколько хороших впечатлений, хотя все-таки я больше страдал, чем наслаждался сознанием своего возрастающего успеха. Желание куда-нибудь скрыться, жажда свободы, тишины, одиночества брали верх над ощущением удовлетворенного артистического самолюбия»[190].