— Я, милый, работаю старшим куда пошлют.

— Тогда килограммчик, — попросил Леденцов, допуская, что выйдет всего два или полтора яблока.

Дед нравился — лицом, походившим на его яблоки, которое тоже светилось крепкой желтой спелостью; необычным разговором с первым встречным, как со старым знакомым; хитроватым подмигиванием правым глазом, будто дед звал пойти за угол.

— Эти яблочки с душой, парень.

— Как понимать «с душой»?

— Скажем, клюквенный кисель-концентрат в плоских цибиках… Бездушный, поскольку сделан на заводе. А клюква-ягодка, на болоте выросшая, она с душой. Колбаса из-под машины — какая в ней душа? А вот у молока душа имеется, поскольку от теплой коровки.

— Тогда еще два килограмма.

Леденцову вспомнился разговор о душе с мамой, и он спросил, как бы заодно с покупкой яблок:

— А у человека есть душа?

— Само собой, без нее не прожить.

— Многие живут, и неплохо.

— А ты присмотрись к таким, парень. Какая у них жизнь? На работе колотятся — в разговоре торопятся, едят давятся — разве поправятся?

— Еще два кило.

Яблоки перекатывались в его сумку как веселые колобки. Руку сразу оттянуло — пять килограммов.

— А как узнать, кто с душой?

— Кому больно, тот и с душой.

— Всем больно.

— Всем не всем, а через одного.

— Я таких не встречал.

— Кому, парень, просто больно, а кому с обратинкой, — объяснил дед.

— Спасибо за яблочки, — ничего не понял Леденцов.

— Спасибо мне много, а чекушечку самый раз, — попрощался и дед.

Сдачу Леденцов не взял. Занятный дедуля понравился не только шутками да присказками: он был оттуда, от лесов-полей, от изб и коров, — посланец из другого мира, почти неизвестного Леденцову. Душа, боль…

До дому шел он пешком. И чем дальше уходил от рынка, тем почему-то делалось тревожнее. Леденцов даже глянул назад, будто эта тревога давно струилась за ним вроде кометного хвоста. И вот теперь догнала. Видимо, беспокоила антоновка, пять килограммов, тянувшая сейчас на все двадцать пять. При чем тут антоновка? Дед, с его душой и болью.

В прошлый раз, когда ходил на рынок за картошкой, Леденцов думал и мучился, пробуя разобраться в ребятах. Книг набрал, дневник завел… А теперь? Обрадовался успеху, как школьник пятерке. Бегает, рыщет, вынюхивает без огляда и без разума. А ведь задание не оперативное, а педагогическое. Вот побывал у Мочина… А что понял, что продумал? Сегодня опять нестись в Шатер… С чем, с какой идеей?

Юморной дед сказал про душу и боль и про какую-то обратинку; кстати, лягушке тоже больно, и что — у нее душа? Мама признает только чувства, называемые ею эмоциями, которые якобы движут всем, в том числе и умом. Водитель милицейского «газика» не сомневается, что миром правят «летающие тарелки», одну из которых он видел ночью на дежурстве. Лейтенант Шатохин уповал на любовь. Капитан Петельников говорит, что все пылкие чувства и все добрейшие души, причем вместе взятые, не стоят одной извилины интеллекта…

Тогда вопросы — не к капитану Петельникову, а к интеллекту.

Как закрепить маленькую победу у Мочина?

Чем взять Бледного и Шиндоргу?

Почему сильный и беспощадный Бледный кажется лучше, чем тихий и маленький Шиндорга?

Хватит ли «Плазмы», чтобы отлучить Грэга от Шатра?

Почему ребята, жаждущие необычного и вроде бы даже романтического, присосались к элементарному потребителю Мочину?

Что делать с Иркой, которую он вчера проводил и поцеловал, но не потому, что хотелось, а потому, что она подставила свои распустившиеся губы? Или этот вопрос уже не к интеллекту, а к чувству?

Леденцов осознал себя на лестнице, идущим тяжело, с бормотаниями…

Яблоки Людмиле Николаевне понравились, хотя зимнему сорту следовало бы немного полежать. Они взяли по одному. Леденцов хрустко впивался зубами в крепкую плоть, казавшуюся только что принесенной с морозца. Людмила Николаевна ела бесшумно, лишь изредка задевая ножичком край тарелки.

Он рассказал про базарного дедулю.

— Возможно, старик и прав, — заметила Людмила Николаевна. — Язык боли понятен всем живым существам планеты.

— Само собой, — подтвердил Леденцов, как ему казалось, очевидный факт.

— Вдумайся! Минералы, вода, элементы, земля, воздух… Им не больно. Материя. Но стоит материи определенным образом организоваться, как ей делается больно. Не странно ли?

— Что тут странного? Она же организовалась.

— Но материи как таковой не может быть больно. Значит, больно не материи, а чему-то другому.

— Духу, — подсказал Леденцов.

— Духу, — согласилась она. — Но с другой стороны, какой дух, например, у курицы? А ей больно.