— Восемь классов, — поморщился майор, — а язык: «хабло», «нарисует», «заяву», «грести»…

— Тут заговоришь, — буркнула она, остывая.

— Гражданка Ирина Иванова, гляньте на его голову. — И майор весело кивнул на Леденцова: мол, гляньте. — Она цвета яркой луны. Такие волосы одни на миллион. Гражданин посетил с вами кафетерий… Уверяю, что буфетчица опознает вас обоих мгновенно. Доказательство? А отпечатки ваших кед в доме на растворе могли остаться? А отпечатки пальцев? А вы знаете, кого мы ждем?

— Следователя?

— И соучастников. Их сейчас привезут.

— Каких соучастников? — попробовала удивиться Ирка.

— Назвать фамилии? — любезно спросил дежурный. — Пожалуйста. Эдуард Бледных, он же Бледный. Гриша Желубовский, он же Грэг-артист. Виктор Рундыгин, он же Шиндорга. Разве не так?

— Откуда знаете?

— Всему микрорайону известно, с кем ты резвишься в Шатре.

Ирка тяжело переступила с ноги на ногу и вдруг села перед столом дежурного. Ее выпуклые губы показались Леденцову беспомощными; вроде бы она ими шевелила, но слова до него не долетали; видимо, не слышал их и майор, вглядываясь в эти неуклюжие губы. Вошел помощник дежурного и ушел, заглянул какой-то сотрудник, дважды отзвонил телефон… Ирка все сидела — то ли не знала, что сказать; то ли не знала, на что решиться; то ли испугалась сильно. И когда в дежурке никого не осталось, кроме них троих, она спросила неожиданно детским голоском:

— Дядя, что теперь будет?

— Следствие будет.

— Что же делать?..

— Надо было раньше думать.

— Дядь, отпусти меня…

— Ты что, на рынке?

— Бумаг-то еще не писали…

— Верно, не писали, — заговорил майор как раз тем голосом, которым торгуются на рынке. — А куда я дену потерпевшего?

Ирка глянула на Леденцова, как ему показалось, с любовью. Он ответил взглядом непримиримым и легонько тронул залепленную скулу, как бы намекая.

— А что… потерпевший?

— Он же заявление подал, он же требует тебя привлечь…

Ирка вновь посмотрела в угол с некоторым удивлением: неужели желтоголовый этого требует? Леденцов хмурился и молчал, будто не слышал.

— Зачем ему меня привлекать?

— Удивляешь, Иванова. Ведь человека избили и ограбили.

— А если он простит?

— Это с чего? — удивился дежурный. — Ты ж ему не мозоль отдавила в трамвае…

— А если он свою бумагу заберет назад?

— Если бы да кабы.

— Дядь, можно я с ним поговорю?

Майор соображал долго. И, поморщившись от незаконной уступки, бросил:

— Согласится ли он…

Ирка подошла к Леденцову. Он смотрел в пол и видел неженски крупные сапожки и джинсы, колом стоявшие на ней. Запахло духами; нет, не духами, а чем-то свежим и природным, вроде сырой древесины или наловленной корюшки.

— Парень, выйдем.

Леденцов расселся поосанистей, показывая, что он тут прочно и надолго.

— А? — потише спросила Ирка.

— Мне и здесь не дует.

— Выйдем, Боря, — прошептала она.

Леденцов поднял взгляд. Над нависшей ее грудью что-то безвольно говорили Иркины губы, а темные глаза показывали на дверь. Он надел кепку и вышел в коридор, преследуемый ее валкими шагами.

— Боря, я деньги верну…

— Только не надо песен!

— Чтоб я облысела, верну!

— Разве дело только в деньгах? — почти визгливо крикнул он. — А морду отциклевали?

— Заживет.

— Ага, заживет! Пусть и тому, кто меня саданул, милиция нервы пощекочет.

Леденцов стоял почти лицом к стене, опасаясь, что кто-нибудь из пробегавших сотрудников его узнает. Ирка заглядывала ему за плечо, пытаясь видеть глаза. Ее волосы елозили по кепке, туго надвинутой на уши, поэтому он слышал глухой звон, походивший на скребки веток по брезенту палатки.

— Боря, ты хотел со мной встречаться…

— Ну, хотел, — убавил он запала.

— Я верняков не забываю.

— Не ты ж била.

— И он не забывает. Будь мэном, возьми свою кляузу.

Теперь Леденцов распознал запах, шедший от Ирки, — нет, не срубленная древесина и не выловленная корюшка; пахло хорошим вином, заеденным, видимо, свежим огурчиком. На его деньги. Всей компанией. В Шатре.

— Боря, а?

— Как я теперь возьму, — попробовал он замяться.

— Дядька же сказал, что имеешь право. Иди, Боря, иди…

Через десять минут он вышел из дежурки, поблагодарив майора за сыгранную роль. Ирка ждала, вглядываясь в его лицо.

— Ну?

Леденцов показал бумагу, озаглавленную аршинными буквами: «Заявление о грабеже». Она читала, напряженно шевеля губами, будто складывала их по слогам. Запах древесной свежести, то есть вина с огурцом, как-то покрепчал, — может быть, от долгого шевеления губ.

— Да брось! — Леденцов разорвал заявление на клочки.

— Ты мэн, — сказала Ирка возбужденно. — Я таких уважаю.