– Сдай рапорт!
– разрешал Черепашкин.

– Лому всякого, железок - сто двадцать кило, шурупчиков и гаек там разных - полторы кошелки, да еще рельса старая, не очень сильно ржавая, даже со шпалой... Сколько весит, не знаю: больно тяжелая.

– Проходи, - говорил Валерка.
– А ты с чем?
– обращался он к другому.

– Был в госпитале, провел громкое чтение вслух, да еще две книжки про себя, сочинения писателя Марка Твена, очень интересные.... Отвага и Верность!

– Труд и Победа! Проходи. Следующий.

– А я накрасил плакат против Ходули и прочих подобных срывщиков... Ходуля меня стукнул два раза...
– Проходи.

Вот уже прибыл Степушкин Кира, лучший в городе сборщик металлолома. Соскочил с лодки Коля Кудряшов, прославившийся в Затоне своей тимуровской заботой о малышах, желанный гость в каждом доме, откуда отец ушел воевать. Явился главный барабанщик Павлуша Марченко - этот отличился как неутомимый песенник в госпиталях, где он вместе с другими пионерами развлекал раненых. Уже сдали рапорты Начальник Охоты - юннат Веня Кунц, Рыцарь Клетчатых Лат шахматист Юра Плотников и другие славные пионеры Рыбачьего Затона. Не было только самого Капки да Тимсона, который должен был сопровождать командора и ждал его на лодке у Рыбной пристани.

Долго не было Капки. А тьма все сгущалась, ветер порывами проносился в кустах, и деревья полоскали свои мокрые ветви в воде. Мальчики стали уже беспокоиться. Но вот заскрипели уключины раздвинулись кусты, и длинный острый нос рыбачьей лодки вылез, шурша о камни, на берег. Тимка соскочил с носа на землю и вытянулся. В левой руке он держал лодочную цепь, правой отдавал салют. Капка, балансируя, чтобы не упасть, перепрыгивая со скамьи на скамью, сошел на берег. Валерка шагнул ему навстречу и отсалютовал:

– Товарищ Командор и Мастер Большого Костра! Пионеры-синегорцы Рыбачьего Затона собрались по вашему сигналу. Рапорты приняты и занесены в книгу. Зеркала проверены. Костер зажжен.

Капка поднял было руку для ответного салюта, но, не донеся ее до головы, тяжело махнул.

Да ладно уж...
– тихо произнес он.

Валерку покоробило это пренебрежение к обычаям. Совсем по-другому, не так, не таким голосом, не теми словами должен был ответить командор.

Все молча прошли к пещере. У входа ее Кира Степушкин, почетный Хранитель Огня, уже разжег костер. Он еле заметно тлел под ржавым листом жести, потому что время было военное и нельзя было палить огни - в районе проводилось затемнение, даже бакенов не зажигали на ходовом русле Волги. Ветер загонял дым костра в пещеру, ело глаза, но закон есть закон, обычай свят, и мальчики молча расселись вокруг небольшого возвышения, которое громко называлось Круглым Столом. Тимка стал у выхода па часах.

– Ребята...- начал тяжелым, осипшим голосом Капка.

"Плохо дело! Сейчас откажется", - подумал Валерка.

– Ребята, я сейчас вам...
– Капка запнулся.

"Решил, все кончено", - догадался Черепашкин.

– Ну... мне приходится, - продолжал еле слышно Капка, - мне вышло сказать вам плохое...

Все замерли.

Капка опустил голову.

– Арсения Петровича убили, - проговорил он быстро, и горло у него перехватило.

– А-а-а!
– глухим стоном прошло но кругу.

И стало ужасно тихо. Каждому казалось, что сердце его во мраке колотится о стены пещеры. Потом кто-то, еще словно надеясь, спросил осторожно:

– Капка, ты правду говоришь?.. Ты верно это знаешь?.. Может, неизвестно еще... А, Капка? Может, это не так...

Но Капка замотал низко опущенной головой.

– Мне его мать из Саратова письмо написала. Ей похоронную уже прислали, сказал он.

Было темно, и дым очень ел глаза, и некоторые всё откашливались.

– Ребята, - заговорил опять Капка, - конечно, горе. И даже очень большое. Хуже уж некуда. Таких, как Арсений Петрович, мало где сыщешь. А коли найдется, так для нас все равно лучше Арсения Петровича никто на свете не будет.

Он помолчал некоторое время. Было тихо в пещере. Костер у входа угасал. Кто-то опять коротко и тяжело ахнул в темноте.

– Ребята, - голос Капки зазвучал вдруг твердо и громко, - только давайте мы дела не бросим. Сами уж как-нибудь. Одни... Я тут намедни отказываться думал. То забыть. Глупости это. Раз и навсегда. Если когда манкировал чего, пусть каждый скажет прямиком: так, мол, и так. Коли в чем виноват - то же самое. Буду знать и сделаю как надо, как следует. Но дело бросать - это хуже еще, чем память Арсения Петровича позабыть. Значит, надо дело делать. Вот, по-моему, как. Это, я считаю, до осени так, до школы... А как в школу пойдете, так там, конечно, уже другой разговор...

Капка тяжело перевел дух и затем продолжал уже решительнее:

– Арсений Петрович что говорил? Что мы прежде всего пионеры и даже всех других пионеров попионери-стее. Мы и есть пионеры своего города, пионеры военного времени.

– А если дразнятся вот юнги эти?
– спросил кто-то в темноте.

– За словом в карман не лазить, резать с ходу, брить начисто, - ответил Капка.

– И вот!
– Тимсон для наглядности поднес к костру свой объемистый кулак.

– Ты только и знаешь, что "вот"... А они эвакуированные. Знаешь, как им в Ленинграде досталось? Какое у них было переживание? Надо считаться и соображать. И помочь, если что. Ведь наш город, мы хозяева. Ну и, конечно, если уж сами полезут, не давать им очень-то...