Шрифт:
— Кто вас толкнул на такое преступление?
— Сами доперли.
— Почему?
— Боялись кровопролития.
— Какого еще кровопролития?
— Вы же обещали вчера за эти грошики танк купить...
— А ваше-то какое дело? Не ваши деньги, не ваш товар.
— А братцы наши?
— Какие еще братцы?
— А те четверо, что на польской стороне!
— Значит, вы поляки?
— Нет. Чистокровные литовки.
— Чего же вы боитесь?
— Так ведь наши братцы-то на самой границе живут. Им первым придется головы сложить.
— Литовцы в литовцев стрелять не станут.
— Да ведь, барин, пуля-то не выбирает, литовец ты или поляк. Без разбору укладывает.
Господин Бутвинскис опустил руки. Господин Мешкяле счел нужным продолжить допрос.
— Сколько денег позаимствовали, значится?
— Мы-то не считали, а вы-то спрашиваете. Может, было там десять литов, а может, и нет...
— Вруньи! — не выдержал Анастазас. — Мы с господином Чернюсом вчера всю выручку за представление в сундук ссыпали. Триста литов.
— Честное слово. Да! — поддакнул Чернюс. — Хотели вас порадовать, господин Бутвинскис.
— Это вы зря, господин Чернюс... глупость все это.
— Тащите сюда деньги, святые барышни! — рявкнул Мешкяле.
— Да нету их у нас, барин.
— Как это нету? Куда дели?
— Денежки-то в костеле. В приходском ларце с пожертвованиями, что возле святой водички помещается.
— Вруньи!
— Господом богом!.. — закрестились сестры, обидевшись, что им не верят.
— А вам известно, что за такое бывает?
Двойняшки Розочки ничего не ответили. Только низко склонили головы. Им было стыдно за этого полицейского петуха, который не мог понять, что, забрав деньги, предназначенные для танка, они следовали пятой заповеди божьей «Не убий». Стало быть, нет такой кары земной, которая бы страшила их. Главная мечта их жизни — стать мученицами за святую католическую веру и невинных братцев.
— Чего молчите? Оглохли вы, что ли, черт бы вас взял?! — разорался Мешкяле.
— Хуже смерти не будет, — ответили сестры-единомышленницы и, вспомнив вчерашнюю героиню, скрестили руки на груди. — Господи, не завидуй нашему счастью.
Мешкяле опустил руки.
— Идиотизм! Везите меня побыстрей на станцию, — прошипел господин Бутвинскис, бросаясь к двери.
Кукучяйским господам не удалось уговорить господина Бутвинскиса остаться. Поэтому господин Чернюс на скорую руку собрал триста литов, которые опустила в карман вместе с затяжным поцелуем его жена, грудастая Юзефа, и повез гостя на станцию. Однако перед корчмой их остановил Горбунок с Зигмасом да стаей детворы и попросил господина Бутвинскиса вернуть ему клык, что вчера остался у него в мягком месте, или откупиться серебряными литами, потому что это был его любимый зуб. Этим клыком сапожник мог проволоку перекусить... Когда Бутвинскис и Чернюс стали грозить им тюрьмой, они издали на гармониках да свирели поросячий визг и голосами нищих стали передразнивать вчерашнюю речь гостя:
Когда Бутвинскис танк нам купит, Железный танк для храбрецов, Проклюнется из кучки пушка И высидит петух яйцо. Яйцо Бутвинскис в пушку вставит, А пушку ту на танк поставит, По Вильнюсу ударит он с опушки, Лишь скорлупа посыплется из пушки. Вильнюс нашим будет, будет! — Таков полякам наш ответ. Тот день никто уж не забудет, И станет весело в Литве!— Полиция! Где ваша полиция? — позеленев, верещал господин Бутвинскис.
— А на что тебе полиция? — спросил доброволец Кратулис. — Или ты забыл, барин, что в Литве свобода слова?
— Кто этот краснобай?!
Доброволец и бедняк Да беспаспортный босяк, —вопил Горбунок. — Полезай с саней, Бутвинскис, с народом познакомься!
— Негодяй! Изменник родины!
Твоя родина — в кармане, Наша родина — в стакане! —все больше свирепел Горбунок и звал господина Бутвинскиса в корчму, обещая там ему объяснить, что такое родина да что — народ, кто уродина да кто — урод.
— Анархия, господин Чернюс! Анархия! — лепетал Бутвинскис, съежившись в санях.
— Да иди ты вместе со всеми шаулисами хоть в епархию! — раззадорившись, кричал Горбунок. — Попроси у епископа умишка, помолись за нас, горбатых...