Шрифт:
в ярости кричал Горбунок.
Без свадьбы девица Пусть с парнем живет! Прости нас, всевышний, За Стасин позор. За Стасин позор, Да за Пятраса горе, За мой пьяный вздор И за баб жадных тоже.— Перестань, ирод!
На Горбунка нашло вдохновение. Чем дальше, тем жалобнее пел Кулешюс. Чем дальше, тем сильнее верили бабы, что это не шутовские затеи, а взаправдашияя свадьба Стасе. Не приведи господи с девкой местами поменяться. Целый месяц возле своего Пятраса на коленях простояла, пять лет у Швецкусов пробатрачив, место в неподходящее время потеряла. Ведь когда нанимал, Яцкус обещал приданое Стасе справить. А теперь кукиш показал. Что она заработает, если с Пятрасом на строительство шоссе уйдет?
— Пузо.
Еще неизвестно, что сам Пятрас запоет в чужих краях. Может, шмыгнет в кусты и будь здоров. Что тогда?
— Петля.
— Волком, не человеком был бы.
— Ай, сестричка. Все мужики вроде волков. Голодные цапают, сытые удирают.
— Дело говоришь. Мужская жалость не в сердце, а в штанах.
— Черт он! Черт! — вдруг заговаривает второй больной Алексюс, до сих пор не проронивший ни слова и, ковыляя, бросается наутек.
— Кто черт?..
— Где черт?..
— Что с тобой, сынок? — кричит мать Алексюса Аспазия, припустившись за ним.
— Может, от запаха водки одурел?
— Или у него в голове бараны бодаются?
— То-то, ага.
Однако Алексюс бежал не по полю. По дороге. Во двор своего бывшего хозяина Швецкуса. Так что и Горбунок со всей своей свадьбой подался туда.
— Дядя Яцкус, выходи! — кричал Алексюс, барабаня в дверь.
Яцкус Швецкус приплюснулся носом к стеклу, увидел целую толпу молчащих да одного кричащего, и черти-те что подумал. Выбежал в одной ночной сорочке в дверь:
— Что стряслось?
— Свадьбу Стасе играем.
— Тьфу! Чтоб тебя!..
— Погоди, дядя!
— Чего хочешь?
— Отдай Стасе деньги за корову...
— За какую еще корову?
— Что ты обещал в приданое ей дать.
— Кто тебе говорил?
— Сам слышал.
— Раз слышал, Алексюкас, то пускай Стасе берет тебя в свидетели и подает на меня в суд! — захихикал Швецкус, весьма довольный своим ответом.
— Ах, вот ты как?
— Вот так.
— Так может, дядя, скажешь, что и мне тетя Уле петуха не обещала?
— Что правда, то правда.
— Отвали чистоганом за петуха!
— Твоего петуха черт унес, хорьком обратившись.
— Не моя беда.
— А чья, Алексюкас? Твой петух — и беда твоя.
— Хорошо. Тогда выкладывай, дядя Яцкус, за мое ухо, что после заговенья содрал.
— Кто тебе сказал?
— Кто видел, тот сказал.
— Стасе видела! — завопили дети.
— Куда ты мое ухо дел, дядя Яцкус, спрашиваю? Куда?
— Отвяжись.
Твоего уха, Алексюс, И след простыл. Дядя Яцкус Его курам скормил! —запел Зигмас, а Напалис подхватил:
Ухо Алексюса погибло, В желток превратилось, Тетушка яйцо проглотила...— Давай рассчитаемся, дядя Яцкус! — схватил его за грудки Алексюс.
— Пусти.
— Не пущу. Хватит, что ты мою кровь два года за полцены пил!
— Как ты нашу настойку.
— Ах, вот ты как!
— Вот так.
Не нашлось больше слов у Алексюса. Дурной пот прошиб. За три-четыре глотка дядя его вором обозвал. Поднял Алексюс кулак высоко, однако не ударил. Мамаша на руке повисла:
— Не надо, сынок. Пасха — праздник мира.
— Связавшись со всякими подонками, Алексюс, далеко не пойдешь, — сказал Яцкус Швецкус и ушел было в дом, но тут Альбинас Кибис схватил его в охапку:
— Повремени, дядя. Пасха так пасха, а чем мы тебе помешали? Почему ты нас подонками обзываешь?