Однажды, возвращаясь с ярмарки, Балкус привез с собой незнакомого человека. На задке телеги погромыхивал коричневый баульчик. Видно, незнакомец прибыл надолго. Это был человек лет под тридцать, с большими загрубелыми руками и по-детски голубыми глазами.

Так в наших краях появился Игнас Иволга — отменный трепальщик льна, музыкант и друг подпасков. С ним всегда было интересно и приятно удить рыбу, ловить раков. Он научил Бронюса ходить на ходулях, сделал капканы для хорьков и даже поймал одного. А когда Игнас принимался играть на своем «органчике» — губной гармошке, можно было слушать его бесконечно…

Казалось, не было такого дела, которое бы не спорилось в руках Игнаса, — Иволга умел все, правда, читать-писать было не по его части. «Сызмалу в услуженье пошел, — говаривал он, — вот и остался слепой и глухой».

Была у Игнаса машинка для стрижки волос, и он иногда стриг дядю и меня. Сяду, бывало, посреди избы, на плечи тетин платок наброшу и отдаю себя в большие огрубелые руки Игнаса.

Закурив, Игнас осторожно наклонял мою голову и принимался стричь, окутывая меня дымом. Сидя с закрытыми глазами, я слышал стрекотание машинки, от которого холодок пробегал по телу, и вспоминал маму. Только она одна умела так нежно гладить меня по голове. По-моему, и ее одежда точно так же пахла льном.

— Не дерет?

— Не-а.

— Толковым мужиком вырастешь, — говорит Игнас, отгибая мое оттопыренное ухо, чтобы не задеть. — Дар божий тебе дан… С двумя макушками родился.

— А у Бронюса сколько?

— Одна, — уверяет Игнас. — Одна всего у Бронюса макушка.

Зато Бронюс и с одной макушкой вскоре уехал в город учиться, я же остался дома.

Однажды зимним вечером, когда мы, заперев двери на засов, собирались читать молитву, раздался стук в дверь. Это был Игнас — простоволосый, измученный, с кровоподтеком под глазом.

— Будь человеком, пусти переночевать, — попросил он Игнатаса.

— Что случилось? — спросил дядя. — Давай сюда, поближе к огню.

— Не нужно огня. Лучше погасите совсем.

Дядя протянул ему кисет. Игнас трясущимися руками никак не мог скрутить самокрутку, а закурив, задул лампу. Съежившись в углу, я следил за двумя вспыхивающими и гаснущими огоньками. Один на миг освещал небритое с воскресенья лицо дяди Игнатаса, другой блуждал пониже — Игнас сидел потупившись и жадно втягивал дым, цигарка ярко вспыхивала, высвечивая заплывший глаз и высокий лоб с прилипшей прядкой волос.

— Я сегодня в Тельшяй был, — поостыв, стал рассказывать Игнас. — Отвез Бронюсу картошку, муку, мясо. Балкувене, не спросив разрешения мужа, сунула мне целый копченый окорок. А вечером пожаловали гости из леса — сами догадываетесь, какие… Балкус самогон выставил, стал окорок начатый искать, а окорока-то нет. Супруга его корову доила. Балкус прямиком в хлев и давай орать: «Ты куда окорок подевала?!» Женщина с перепугу возьми да и скажи: не знаю. А тут как раз я подъехал. Не успел из телеги вылезти, Балкус хвать меня за грудки: «Ты, гад, окорок взял?!» — «Дали, вот и взял, — говорю, — Бронюсу отвез». Тут жена его подбежала, объяснить все хотела, а Балкус ее — по физиономии. Я вступиться захотел, за руку его схватил и вот — сам схлопотал…

За окном раздался треск. Игнас смолк, прислушался.

— Деревья от мороза раскалываются, — успокоил его дядя.

— А кто тебя заставлял торчать у этого Балкуса? — подала голос от печки бабуня. — Ведь силком не держали.

— Веруте жалко, — ответил Игнас. — Жизнь у нее собачья.

— Невенчанный живешь, вот бог и покарал! — точно мокрой тряпкой огрела его старуха.

Поговаривали, что Иволга — соломенный вдовец. Жена сбежала с каким-то полицейским, а пока она жива, Веруте не может выйти за Игнаса замуж. Так они и мытарятся возле Балкуса — ни постояльцы, ни батраки.

Блуждающие огоньки понемногу исчезли. Дядя с шумом продул мундштук и засуетился, готовя постель для Игнаса. Стащил с чердака заиндевевший матрац, от которого в комнате сразу стало холоднее, а тетя с коптилкой в руке искала, чем бы застелить постель.

Уложили Игнаса в моей комнате. Было уже поздно, но сон не шел. Я слышал, как на дворе потрескивает забор и воет соседская собака. Игнасу тоже не спалось: то и дело шелестела солома в матраце. Я ждал, что он заговорит со мной первый и, не дождавшись, спросил вполголоса:

— Тебе не холодно?

— Согрелся уже, — ответил он.

— Скажи мне, Игнас, почему на этого Балкуса никто управы не найдет? Почему все молчат, пожаловаться боятся?

— В том-то и дело, что боятся… Сегодня пожалуешься, завтра тебя на тот свет отправят.

— Неужели Балкус так и будет бесчинствовать под крылышком бандитов?! — закипая от негодования, спросил я. — Подумаешь, царь и бог нашелся! Людей мордовать вздумал!..

— Тсс!.. — зашикал на меня Игнас. — Придет этому когда-нибудь конец…