Она смотрела на него такими умоляющими серыми с голубизной глазами, так ласково прикоснулась к его пиджаку… Как та косуля, что впервые робко потянулась к Гинтасу мордашкой и вырвала из его ладони пучок клевера. Гинтаутас без колебаний вытащил тетрадь и протянул девочке:

— На. Спрячь и никому не показывай.

— Спасибо за совет… — Алдуте ловко схватила записи и на ее лице мелькнула злорадная усмешка. — Я сказала «пошли», но не сказала, что на танцы. Мог бы, конечно, и проводить, но раз уж на дворе дождь, могу сказать и тут: никогда я с тобой не буду танцевать и дружить, Гинтас. Никогда! Прощай! Спокойной ночи!

Гинтаутас хотел сказать ей что-то, но Алдуте, не слушая его, разорвала тетрадку пополам, потом еще и еще раз надвое, швырнула обрывки в речку и, накинув на голову белесый плащ, побежала к дому, так ни разу и не обернувшись.

А Гинтас еще долго стоял, опершись локтями о перила, и смотрел, как быстрая речка полощет пестрые обрывки бумаги и развешивает их для просушки на прибрежном лозняке.

ДЕРЕВЯННЫЕ БАШМАКИ

Что мне делать, друзья, если ботинки мои за зиму совсем развалились? Сапожники чинить не берутся. Говорят:

— Пора новые покупать, молодой человек.

Легко сказать — новые. До стипендии еще далеко, а того, что у меня есть, на хлеб да маргарин не хватит.

Пранас, наш заядлый танцор, уже научил меня и польку танцевать, и вальс «с приставкой», и «цвинг». Правда, вальс у меня только в одну сторону получается. Хорошо еще, что Пранас подбадривает:

— Крути, — говорит, — девушку в одну сторону, скорее голову закрутишь…

Так вот, братцы, для танцев добрые подметки требуются и ужин посытнее, а у меня сало кончилось. Того и гляди, сойдет снег и развезет землю, и как раз в это время разъехались мои видавшие виды солдатские ботинки. И я теперь хожу в Пранасовых башмаках на деревянной подошве. Не скрою, огромные они, как салазки, зато я в носок бумаги натолкал, а из-под брюк их вообще от настоящих ботинок не отличишь.

С Пранасом Рупейкой мы живем в одной комнате и сидим за одной партой. Он у нас самый большой, а я самый младший и самый мелкорослый из ребят. Пранас темноволосый и уже бреется, а я белобрысый, оттого и мои усы незаметны. Наше неравное с ним положение усугубляется еще и тем, что у Пранаса целых три пары ботинок. Но на занятия он все равно приходит в этих, с деревянными подметками. Ботинки-то нынче на вес золота.

Верно люди говорят, безвыходных положений не бывает. Одолжил я у Пранаса башмаки на деревяшках и поехал к дяде Игнатасу за подмогой.

Съездил я, нельзя сказать, чтобы уж очень неудачно, тетя снова дала мне с собой хлеба и сала, а дядя, зажав в тисках два березовых полена, выстругал мне новенькие десятидюймовые клумпы — правда, несколько великоватые.

— Навырост… — сказал Игнатас.

Еду я поездом назад и думаю: как же мне первый раз в этих деревяшках на глаза товарищам показаться? Ведь никто во всем техникуме клумпы не носит. А ребята из Аукштайтии или Сувалкии, наверное, их и в глаза не видели. Будут эти окаянные клумпы стучать, все станут пальцами на меня показывать и со смеху помирать. Со временем, чего там, привыкнут, но в самый первый-то раз?..

Приехал я рано утром. До занятий оставался целый час. Показал я Пранасу клумпы и говорю:

— Может, их чернилами покрасить, а?

— Не глупи, белые куда лучше.

А сам — я ведь вижу — хихикает про себя, в глазах озорные бесенята скачут. Как же, вид у меня в клумпах на толстенной подошве и впрямь внушительный: и без того коротковатые штаны точно стали еще короче, из-под них видны заштопанные серыми нитками черные носки, а уж светлые березовые клумпы — корабли кораблями. Кажется, мог бы в них и по морю скользить. А едва я на цементный пол ступну или по лестнице наверх пойду, как они цок-цок, будто верхом еду.

Прокрался я на цыпочках в класс раньше всех, поджал ноги под партой — сижу, жду звонка. Попытался повторить заданное, да что толку: уткнулся глазами в книгу, а сам прислушиваюсь, как по коридору, щебеча, направляются в класс девчонки. И с ними, конечно же, моя землячка Степуте, которую я зову про себя Вишенкой: пухлые щечки, толстые, короткие косички, а как улыбнется — глаза становятся узкие-преузкие, как у монголки. Сидит, бывало, на уроке и вдруг зырк в мою сторону и рассмеется. И чего смеется, думаю… Видно, сегодня я очень лохматый. Или зевнул нечаянно, заслушавшись преподавателя? Надо будет ее когда-нибудь взять за жабры, пусть признаётся…

Я уже узнаю звонкий смех Степуте. Опускаю голову и пытаюсь сосредоточиться на чтении.

— Вот он где, зубрила, — с порога поддевает она меня. — Уже тут, к парте прилип.

Вспыхнув, я пробормотал что-то и задвинул поглубже белеющие под партой клумпы. Прозвенел звонок. Сейчас начнется урок геометрии. Все лихорадочно листают тетради, шелестят страницами. Иди знай, кого спросят и как потом выкрутиться.

У математика Виржинтаса какой-то особый нюх: окинет взглядом класс и вызывает именно того, кто ничего не знает и больше всех трясется. Об этом он каким-то чудом догадывается по глазам.