В радиограмме, переданной из Гамильтона, говорилось, что подданный СССР мистер Файбышевский перенес новое осложнение и в тяжелом состоянии в сопровождении медсестры срочно отправлен самолетом в Лондон.

Смолин положил листок на стол. Вспомнился тоскливый прощальный взгляд Файбышевского, когда его на носилках спускали с трапа.

— Все это грустно, — тихо сказал он. — Но что вы хотите от меня?

Золотцев вздохнул:

— Видите ли, Лукина уже приходила ко мне, и не раз. Требовала послать запрос о Файбышевском. Волнуется… Это понятно… Учитывая их отношения. Сегодня снова приходила. И представляете, я не решился показать радиограмму. Не умею преподносить людям неприятное. Не умею. Тем более такое. Может быть, его уже нет в живых. Стоит ли сообщать Лукиной? Советовался с Мосиным. Он считает, что сообщить о таком следует только после возвращения в наш порт. Все-таки здесь заграница! Мы в условиях сложных. Обстановка напряженная. Важен здоровый настрой. И так у нас сплошные неприятности.

Начальник экспедиции устало опустился в кресло.

— Я все-таки считаю, что сообщить Лукиной нужно сейчас, — сказал Смолин. — Это будет честно. Ведь она снова придет к вам с тем же вопросом. И вам в конце концов придется сказать ей правду.

Золотцев опустил голову:

— Не могу! Поверьте, голубчик, не могу!

— Хотите, я покажу Лукиной эту радиограмму? — предложил Смолин.

Золотцев бросил на него настороженный взгляд:

— А как она? Не учудит что-нибудь? Все-таки женщина! От них всякое можно ожидать. Боюсь я в море женщин.

— Не учудит. Я ее знаю. Давайте и вторую радиограмму! Покажу тоже.

— Нужно ли? — засомневался Золотцев. — Все-таки личная…

— Нужно! — упрямо подтвердил Смолин и увидел, как лицо начальника экспедиции удовлетворенно расслабляется.

Он встал, чтобы идти, но Золотцев жестом остановил его:

— И еще одно… — произнес негромко, придавая тону деловое звучание. — Через три дня у нас станция. Банка Шарлотт. План работы вывешен. Там и вы обозначены. Мамедов будет брать геологические трубки. Мне бы хотелось, чтобы вы, голубчик, пригляделись к тому, что они получат. Вдруг что-то интересное?

— Это моя обязанность.

Золотцев покачал головой:

— Нет! Нет! Не по обязанности! Я бы хотел, чтобы вы, Константин Юрьевич, были в этот раз ответственным по научной части за весь полигон. Чтобы, так сказать, вашим именем придать работам нужный вес, академическую серьезность.

— Насколько помню, эта самая Шарлотт в плане не обозначена.

Золотцев поспешил разъяснить:

— Она была в запасном плане. На случай срыва главного. Главное сорвалось, и нам придется поработать на этой банке.

— А зачем? Банка вблизи Америки. Давным-давно исследована всеми науками. Нам-то к чему тыкать в нее геологические трубки? Время зря тратить.

Золотцев огорчился.

— Опять мы с вами об одном и том же. План, дорогой мой. План! Нам хоть в чем-то нужно выполнить план. Как вы не поймете?

Нет, Смолин этого понять не может. Больше того, он отлично себе представляет, что и Золотцев сознает: ведется привычная игра, в которой сами себя обманывают.

Золотцеву нужен отчет об экспедиции и чтоб в отчете было побольше производящих впечатление своей величиной цифр: столько-то спущено тралов, столько-то взято геологических трубок. И вот они идут на выбранную случайно, ничего не представляющую собой банку только потому, что она лежит на пути «Онеги» к полигону, где должен работать Чуваев. Было бы гораздо важнее отклониться на градус севернее и выйти на каньон, который всегда привлекал ученых и в котором что-то можно получить новое.

— Какой там каньон! Никак не можем! Время поджимает. Все эти непредвиденные задержки…

— Сократите время полигона Чуваева.

Хозяин каюты взглянул на своего собеседника как на бунтаря.

— Да бог с вами, голубчик! Чуваевский эксперимент готовился больше года. Сложнейшая аппаратура. Точные расчеты! Да и проблема-то какая! Колоссальная! Сам Николай Аверьянович ее курирует. А вы — сократить! Наоборот, Чуваев лишний денек просит.

— Ну и дайте ему этот денек. За счет ненужных геологических проб на Шарлотт. — Смолин почувствовал, как его охватывает раздражение против сидящего перед ним человека. — Лично я, Всеволод Аполлонович, никаким ответственным в этой комедии не буду. Я не артист и исполнять в спектаклях роль статиста не намерен. Полученные образцы посмотрю, сделаю все необходимое по своим обязанностям. Но от лицедейства избавьте. Пишите на меня докладную.

Смолин встал. Золотцев поднялся тоже. Подошел к нему, примирительно положил руку на плечо.

— Какая там докладная! Не хотите — не надо. Всегда найдется выход. Работайте над своим. Работайте, голубчик! Это тоже очень важно. Лады?

Тон начальника экспедиции был самым примирительным. Он словно оправдывался перед Смолиным. А ведь и в самом деле оправдывался. Неправедное дело в науке защищает. Это не наука. Это болото, в котором наука вязнет.

— И прошу освободить от полигона Чайкина, — сказал Смолин. — У него серьезнейшая работа над спаркером. Для науки это тоже важно. Для настоящей науки!

Он взял со стола листки радиограмм, сложил вчетверо, сунул в нагрудный кармашек безрукавки.

— А насчет радиограмм не волнуйтесь, все будет сделано как надо.

Когда уходил, спиной чувствовал, что Золотцев смотрит ему вслед и глаза начальника полны грусти и усталости. Не для его лет вся эта суета сует. А жесткие, как уголовный кодекс, обстоятельства заставляют шефа экспедиции разыгрывать комедии. Конечно, можно было бы и не поддаваться обстоятельствам. Но у многих ли для этого хватает сил?