Вечером Смолин, как всегда, отправился на корму за глотком свежего воздуха. Было поздно, и корма, излюбленное место для прогулок, опустела.

Возле будки мостового крана в звездном свете Смолин различил две фигуры — тоненькую, будто сплющенную, тень Жени Гаврилко и головастую, с торчащими, как у тушканчика, ушами моториста Лепетухина. Он что-то горячо говорил, вскидывая над головой руку, а она, облокотившись на борт, смотрела вниз, за корму, где бурлила и пенилась взбудораженная мощными корабельными винтами вода. Он все говорил и говорил, а она его слушала и не произносила в ответ ни слова. Плечи их почти соприкасались.

Всю ночь бушевал шторм. Он налетел внезапно к концу вторых суток работы в море, но работы не сорвал, потому что их уже завершали. Шторм оказался коротким, скорее это был промчавшийся со скоростью курьерского поезда лихой шквал. На заре еще во сне Смолин почувствовал, кате ослабела мучительная качка, к которой за недели рейса он так и не смог привыкнуть. Он поднялся на палубы, вышел на крыло мостика. В лицо ударил теплый ветер, влажный и терпкий, как вино, и Смолину показалось, что он захмелел от первых же его глотков, от радостного сознания предстоящей встречи с неведомым, от счастливого ощущения собственного существования в этом мире. За легкой туманной кисеей, которую обронил по пути промчавшийся штормовой вихрь, впереди по курсу судна ничего нельзя было разглядеть, но там, за туманом, может быть пока еще неблизко, лежала земля. Она угадывалась, как угадывается внезапно приходящее счастье. Смолин вспомнил, что Гренаду открыл Христофор Колумб, — вчера об этом рассказывал Крепышин, подготовивший справку о крошечном государстве в Карибском море. Справка была скудная, составленная по географическому справочнику, и любопытства жаждущих экзотики не удовлетворила. И даже Доброхотова, даже Ясневич не могли добавить к ней ни слова, потому что никогда не ступали на гренадский берег, а Ясневич заявил, что на этот берег вообще еще не ступала нога советского человека и мы будем первыми. О неудаче с высадкой в Венесуэле уже забыли, говорили только о Гренаде, готовились к встрече с ней. Еще бы: быть первыми!

Флага государства Гренада во флагбоксе судна не оказалось — да откуда ему там взяться, когда никаких отношений у нашей страны с этим государством еще не было, советские суда никогда не подходили к гренадским берегам. Явиться без флага в подобной обстановке не зазорно, островитяне поймут — заход случайный. Но капитан был упрям. Он считал, что «Онега» не имеет права являться в Сент-Джорджес, не подняв на мачте национальный флаг, тем более что это первый заход советского судна на Гренаду, первый визит к дружескому государству. Совсем недавно здесь был свергнут режим диктатора Гейри, страна объявила о независимости, приступила к реформам, стала налаживать связи с социалистическими странами.

И капитан распорядился срочно изготовить флаг Гренады на борту «Онеги».

В каком-то справочнике нашелся образец флага — зеленые, красные и желтые полосы и уголки. Отыскали подходящий по цвету и по качеству материал, за один день Галицкая вместе с Маминой — та оказалась умелой швеей — из кусков пожертвованных для этого дела скатертей и занавесок соорудили вполне подходящий государственный флаг Гренады, почти отвечающий стандарту. Начальство осталось довольно.

Созвали специальное собрание с припиской в объявлении: «Явка всем обязательна!» Мосин призвал проявить на Гренаде максимум дисциплины и организованности, в общении с местным населением демонстрировать товарищество и дружелюбие, по магазинам не шастать, больше внимания уделять местным достопримечательностям. А Кулагин, обращаясь в основном к экипажу, добавил, чтобы построже были и к своему внешнему облику — на Гренаде советского человека встретят впервые, так что подкачать нельзя. «У трапа поставлю специальную вахту и ни одного неглаженого и нечищеного не выпущу», — пригрозил он.

Кулагин говорил резко, в тоне его угадывалось высокомерие. Это задевало, многие посматривали на Неукоснительного с неприязнью. В последнее время команда стала относиться к нему настороженно после выступления на научном совете. В сущности, его позиция ущемляла интересы экипажа. Признать неудачу эксперимента Чуваева значило лишить экипаж премии.

В это утро командовал на мостике Кулагин, здесь же были второй помощник Руднев и третий — Литвиненко, а рулевым стоял Аракелян. Все четверо — молодые, рослые, уверенные в себе — хорошо смотрелись в рубке. С крыла мостика Смолин видел, как Кулагин временами приставлял к глазам бинокль, вглядывался в туманную дымку по курсу, и по тому, как часто тянулся к биноклю, было ясно, что даже он, железный и несгибаемый, волнуется. Смолин представил себе, что вот так же стоял у штурвала рядом с рулевым столь же неулыбчивый, как Кулагин, Христофор Колумб и в подзорную трубу вперял свой взор в неизвестность. По едва ощутимому запаху тропических лесов, который приносил встречный ветер, Колумб догадывался, что скоро будет земля, но в отличие от тех, кто сейчас на «Онеге», не ведал, что это за земля. В отличие от тех, кто на «Онеге», он эту землю открыл и дал ей название. И может быть, даже улыбнулся, когда увидел в туманной дымке ее очертания.

— Вот он, прорисовывается! — воскликнул Аракелян, выйдя на крыло мостика с биноклем.

Но даже без бинокля Гренада уже была видна. Впереди по курсу за грядой низких, зацепившихся за остров шквальных облаков на белесом небосклоне проступили очертания горных вершин.

— Гренада, Гренада, Гренада моя… — пропел Аракелян и тут же примолк, уколотый суровым взглядом старпома.

Кулагин подошел к локатору, прильнул к его смотровой щели, всмотрелся в экран, потом снова поднял бинокль и, не оборачиваясь, отдал приказ вахтенному:

— Поднять флаг Гренады!

— Есть поднять флаг Гренады! — громко и радостно повторил Аракелян и бросился на верхнюю палубу. Через несколько минут к вершине мачты взлетел тропически яркий флаг маленького тропического государства, к берегам которого подходила «Онега».

На судне все еще спали, не видно было даже неутомимого Солюса, и Смолин почему-то радовался, что он сейчас один, что никто не отвлекает его от встречи с неведомой землей. Вспомнились полюбившиеся слова: «Счастье — это встающие в океане на рассвете неведомые острова…»

Туман рассеялся, все отчетливее проступали над морской гладью горные хребты. У подножия, самого ближнего к морю, притулился небольшой городок Сент-Джорджес — и столица, и единственный порт в этом крошечном островном мирке, где немногим больше ста тысяч населения.

В миле от берега снизили ход и приняли с подошедшего к «Онеге» катерка лоцмана-европейца, с ним судно уверенно направилось к порту. После многих дней плавания, после бурь и штормов остров манил к себе покоем и уютом. Вокруг крошечной бухты, куда через узкий проход осторожно вошла «Онега», по горным склонам лепились кварталы экзотического городка, который прятался под желтыми черепичными крышами, как под хрупкой скорлупкой.