Армяне снисходительно улыбнулись. Мелик Еган сказал:

— А ну-ка посмотри теперь сюда, русский брат. Видишь ту церковь у дороги? Люди, читающие древние письмена, говорят, что ей тысяча лет. Взгляни на ее своды. Будто с неба спустилась, словно рука человеческая к ней и не прикасалась…

Церковь и впрямь была очень хороша. Резьба на двери напоминала тонкое кружево. Резьбой были украшены также своды колокольни…

— Чудо! — воскликнули восхищенные офицеры.

— И сотворили его люди, которые жили в этих скалах, — заметил мелик Еган. — А если бы ты повидал Татев! Я уж не говорю о Гарни и Эчмиадзине… Э-э, брат! А ты говоришь, первобытные люди… Бог дал армянам все таланты, — видно, оттого они и лишены покоя. Зависть сглодала наших недругов…

К вечеру прибыли в Пхндзакар. Все село высыпало встречать дорогих гостей. Снова подносили хлеб-соль, снова резали баранов и телков. И звучала зурна, надрывались волынки. Престарелый мелик Туриндж, от радости словно потерянный, без конца повторял:

— Благодарю тебя, отец небесный, пришел-таки час, ступила русская нога на Армянскую землю!..

Больше всего ликовала Цамам. Металась по дому. Зацеловала мать и бабушку. Потом выбежала, схватила Агарона за рукав и насильно втащила к своим. Он смутился. А тут еще женщины, от которых почему-то пахло тмином и свежевыпеченным хлебом, принялись целовать его.

Гоар тоже обняла Агарона и долго не отпускала от себя. Словно перед нею стоял юный Мхитар. Строгие и внушающие робость глаза Гоар на миг налились слезами, но она удержала их.

В Пхндзакаре все были рады приезду дорогих гостей. Все, кроме мелика Бархудара и его дочери. Но различными были причины их неудовольствия.

«С какой стати Мхитар решил остановиться здесь? — негодовала про себя Гоар. — Или хочет досадить мне своим молчанием, своим обжигающим, но отчужденным взглядом? Он ведь не забывал меня? Может, и приехал затем, чтобы повидать меня!.. Иначе ведь он мог бы отвезти русских в более достойное место».

Выйдя замуж, Гоар решила никогда больше не встречаться с Мхитаром, не замечать его, не удостаивать даже мимолетным взглядом. Но решение решением, а сердце разрывалось от тоски, и она чувствовала, что бессильна сдержать душевную бурю. Гоар боялась встречи с Мхитаром и в то же время страстно желала ее.

И вот Мхитар в ее доме, сердце снова терзают тысячи подозрений. То мнится, что Мхитар никогда и не любил и лишь, увлеченный красотой, преследовал, а добившись ее любви, забыл, покинул, больше того, выдал замуж за другого. Спустя мгновение Гоар убеждает себя, что никто на свете не может так любить, как Мхитар, и тогда она проникается жалостью к нему…

Все последнее время Гоар безмолвно несла свое горе. Никто не знал о ее страданиях. Она заставляла себя радоваться и внешне производила впечатление счастливой женщины.

Именно такой она пыталась казаться и сейчас, в присутствии высоких гостей.

Страдания мелика Бархудара имели иную основу. Оскорбленное самолюбие все еще не давало ему покоя…

Торжественный стол был накрыт в большой пещере. От выпитого вина глаза Бархудара уже начали туманиться. «Опять обесчестил меня рамиков последыш, — бесновался он. — Объехал мой дом, привез гостей сюда, за стол лжемелика, у которого и хлеб-то пахнет рамицким навозом. Опозорил, убил…»

Мелик Еган тряхнул его за плечо:

— Пей, тэр Бархудар, давай-ка хватим за долголетие русского государя императора…

Бархудар поднял чару и, обращаясь к послу, крикнул:

— Да будет у нас единая воля, русские! Не станет тогда покоя ни у шаха, ни у султана. За единую волю!..

Сказал и выпил. И зашевелился снова в мозгу беспокойный червь. Бросил мелик на Мхитара взгляд, полный злобы. «И почему я не прикончу это чудовище? Можно бы индийский яд употребить… Или пристрелить тайком?.. И тогда честь быть спарапетом перейдет к нашему роду, я добьюсь этого!»

Он посмотрел на сидящего напротив старшего сына. Туполицый, с мелкими узкими глазками и плоским лбом, Мигран не понравился ему. Даже противно стало. «В материных братьев удался, щенок! Разве из такого получится спарапет!..»

Царский посол сидел гордо, торжественно, как и подобало представителю великой державы. Князь Ованес-Аван что-то воодушевленно рассказывал ему.

Мхитар подлил послу вина.

— Этак можно и опиться, — попытался было отказаться гость.

— Благороднейшее вино, господин посол! Пей на здоровье! — Мхитар отрезал кинжалом от зажаренного барана, что лежал на медном подносе, переднюю ногу и протянул послу: — Пей, ешь! Так мы будем угощать всех царских людей…

— А если их будет много? — спросил посол.

— Пусть едут к нам хоть десять тысяч. Прокормим, оденем, и ни один из них в обиде не останется. Пусть только едут!

— А если эти гости задумают остаться в вашей стране надолго?

— Дай-то бог! Мы не из тех, кто бежит от гостей. Сердца и амбары наши открыты для всех желанных гостей. Будь покоен.

«Выходит, армяне могут содержать десятитысячное русское войско, и долгое время? — удивился про себя посол. — Так и скажем царю».

Петр как раз и поручил ему разведать, найдется ли в Армении продовольствие для войска и фураж для лошадей.