— На, Каринэ, я знаю, теперь ты будешь домоуправом…

Пустились в дорогу. Во дворе почти никого не осталось, все пошли вслед за телегами. Телеги скрипели, и, ударяясь о колеса, громыхал бидон из-под керосина. Сестрица Вергуш беспокоилась:

— Слушай, этот бидон вконец разобьется!

Бидон переложили. Воцарилось странное молчание. Мы не знали, о чем говорить.

Наконец перед нами открылся широкий проспект, по обеим сторонам которого, за деревянными заборами, высились недостроенные дома.

— Вот здесь будет маслокомбинат, — объяснял Торгом, — здесь — родильный дом, а этот — тоже жилой…

Некоторые дома были уже готовы. Трехэтажные, четырехэтажные, белые, серые, розовые, с широкими окнами, просторными подъездами.

Остановились у одного из этих зданий. Газар достал ключи и вошел в подъезд.

Квартира его была на третьем этаже. Мы с восхищением осмотрели две комнаты, кухню, которая была не меньше прежней комнаты Газара, балкон, откуда виднелось наше тутовое дерево. По этому поводу Хаджи насмешливо сказал Газару:

— И чего ты так убивался, парень, — ведь совсем рядом живешь…

Когда вещи перенесли в квартиру, оказалось, что их действительно мало. Расставили все в одной комнате, а другая оставалась совсем пустой.

Газар прибил в пустой комнате огромный гвоздь и повесил два красных дгола…

Я никогда не забуду этого собрания. Дело было, конечно, не в «модельных» туфлях отца или «духовном лице» — Комитасе, хотя были упомянуты и туфли и Комитас. Обсуждался вопрос о новой трудовой школе, которую товарищ Шахнабатян, «Умерла — да здравствует» и им подобные представляли совсем не так, как сотни людей, сидящих в зале.

Особенно радовало меня то, что место товарища Папаина как представителя наркомата просвещения было в президиуме, а «Умерла — да здравствует» сидела в зале.

Наконец к трибуне вышел тот самый человек в очках, с которым я сфотографировался еще в музыкальной школе.

— Товарищи! — начал он. — Наркомат просвещения в последнее время организует такие совещания во всех школах города и республики. Наркомат поручил мне и товарищу Папаяну провести у вас собрание…

Это была настоящая буря.

Откуда было известно Центральному Комитету все то, что волновало нас — товарища Папаяна, товарища Миракяна, товарища Драмбяна, Парнака Банворяна, Лилик Тер-Маркосян, меня?..

— Центральный Комитет требует… — И слова наркома терялись в громе аплодисментов.

Многого я не помню. Помню только, что выступила и «Умерла — да здравствует». Свою пламенную речь она закончила следующими словами:

— Время покажет, кто был прав. Я… мы уйдем. Напоминаю: справедливость хворает, но не умирает… А пока что, — она подошла к наркому и протянула ему какую-то бумагу, — вот мое заявление…

— Мы предлагаем вам работать вместе с нами, — сказал нарком. — Просто придется перестроиться.

— О не-е-ет, — протянула «Умерла — да здравствует», — не знаю, как кто, а я не могу.

…Газар снова обратился к собравшимся:

— Ну, будьте здоровы, не поминайте лихом!

Она гордо сошла со сцены и не оглядываясь вышла из зала.

После совещания мы все высыпали на улицу. Товарищ Папаян обнял меня за плечи и рассказал последнюю новость:

— С сентября открывается музыкальная десятилетка.

Рядом с нами шли Газет-Маркар и Парнак Банворян.

— Давно надо было устроить это совещание. Я всегда так думал, — говорил Газет-Маркар.

Асатур шел мрачный. Он хорошо понимал, что звезда его закатилась.

Все ушли. Получилось так, что я должен был проводить Шушик. Мы попрощались с товарищем Папаяном и Асатуром.

— Я тебя провожу, Шушик, — предложил Асатур.

— Нет, Рач живет в наших краях, — ответила Шушик. — Спокойной ночи, товарищ командир…

Асатур ушел расстроенный, и, как ни странно, во мне даже шевельнулась какая-то жалость к нему.

— Ой, я очень боюсь собак! — сказала Шушик и взяла меня под руку.

Было уже поздно. На улицах ни души. Я молчал, взволнованный дневными впечатлениями и присутствием Шушик.

— Ты не боишься собак? — спросила она.

— Собак? Нет, не боюсь.