За ним медленно через настил идут хлопцы.

Машина останавливается.

Мося сидит посредине настила, поджав по-турецки ноги и положив голову в колени. Его руки раскинуты по сторонам.

В тепляке, за машиной, в деревянную форму льют последний пробный кубик бетона для испытания прочности.

Здесь - представители лаборатории, заводоуправления, корреспонденты, инженеры, техники.

При свете прожекторов, валяющихся на полу, как военные шлемы, химическим карандашом подписывают официальный акт.

Десять проб бетона, десять деревянных ящиков, тщательно перенумерованных и опечатанных, передаются в центральную лабораторию на экспертизу.

Ровно через семь суток затвердевшие кубики бетона будут испытывать. Только тогда определится качество. Не раньше.

Бетон должен выдержать давление ста килограммов на один квадратный сантиметр. Если он не выдержит и треснет - значит, вся работа насмарку. Значит - ломать плиту и лить сначала.

Судьба Маргулиеса зависит от качества бетона. Маргулиес уверен в нем. Данные у него в кармане.

Но все же он взволнован. Он напряжен. В его голове механически мелькают таблицы и формулы. Он как бы лихорадочно перелистывает все свои знания, весь свой опыт. Мелькают, мелькают страницы.

Как будто бы все в порядке.

Но - вдруг... Кто знает?.. Может быть - плохого качества цемент или неверно дозировали воду.

Маргулиес берёт огрызок химического карандаша и размашисто подписывает акт.

Налбандов распоряжается отправкой кубиков. Он бесцеремонно пересчитывает палкой ящики, отдает приказания.

Звуки оркестра достигают его уха. Он щурится, недобро усмехается. Он пожимает плечами.

Оркестр гремит совсем близко.

– Да у вас тут, я замечаю, не работа, а масленица! Карнавал в Ницце! Очень интересно.

Маргулиес внимательно всматривается в его лицо, желтоватое, скульптурно освещенное снизу, чернобородое, полное резкого света и теней. Маргулиес хочет что-то сказать, но в ту же минуту замечает страшную тишину.

Мотор молчит.

– Что случилось? Извините...

Он бежит к машине.

Корнеев стоит, облокотясь на столе, и, задрав голову, разговаривает с мотористом. Моторист вытирает паклей руки. Хронометражистка складывает и пересчитывает бумажки.

– В чем дело? Почему не работают?

– Смена. Конец. Не дотянули одного замеса. Четыреста один.

– Постой... Я не понимаю... Который час?

Маргулиес снимает очки и трет ладонью лоб. Он растирает по лицу кляксы бетона.

– Одна минута первого.

Маргулиес быстро надевает очки.

– А мы когда начали?

– В шестнадцать восемь.

– Так что же вы делаете!!! Стой!!! Что же вы делаете!!!

Маргулиес сломя голову бежит к настилу.

– Стой! Кто приказал кончать? По местам!

Бригада останавливается.

– Мотор!
– исступленно кричит Маргулиес.
– Мотор-р-р!!! Начали в шестнадцать восемь, простой по вине цементного склада - десять, по вине Семечкина - восемь, несчастный случай со Сметаной - семь. Итого - тридцать три минуты. Мы имеем еще тридцать три минуты.

Ищенко останавливается как вкопанный.

Мося вскакивает на ноги:

– Стой! Стой! Мотор! Назад!

– Вертай назад!
– кричит Ищенко.
– А ну, хлопцы, вертай назад. Слушай меня! По тачкам! По ло-па-там! По стер-лин-гам!

Его голос подымается, подымается, подымается и достигает вибрирующей высоты кавалерийской команды.

– По мес-та-а-ам!

– Приготовились! Начали!
– кричит Мося, складывая остатки голоса. Пошли-и-и!

Все двинулось с места, побежало, смешалось, пошло, ударило, замелькало... Тачка щебенки. Тачка цемента. Тачка песку.

– Ковш и вода!

Опрокидывается барабан.

– Четыреста два. Четыреста три. Четыреста четыре.

– Плакал Кузнецк! Куда там!

Мося бросает на полдороге тачку. Он мчится к машине. Он, как черт, взлетает на перила настила.

Он рвет плакат. Он рвет его в клочки, и клочья подкидывает в воздух. Освещенные прожекторами, они летят и кружатся.

Он стремительно бросается назад к тачке.

– Ур-рр-а!

– Ребятки, ребятки, ребятки...

Толпа хором считает: