– Да. Сразу все охватить почти невозможно.

– А вы здесь сколько времени обретаетесь?

– Полтора года. Безвыездно.

– Ого! Фю-фю!
– Георгий Васильевич посвистал.
– Вот это ловко. И что же, скажите, полтора года тому назад здесь действительно была голая степь?

– Абсолютно голая степь. Пустое место. Жили в палатке.

– Признаться, я именно с этого и собирался начать. Просто так: "Полтора года тому назад здесь была голая степь. Жили в палатках".

Винкич скромно опустил синие ресницы.

– Видите ли, Георгий Васильевич, у нас тут побывало множество литераторов. (Конечно, не такого масштаба, как вы...) И все они обязательно начинали так: "Полтора года тому назад здесь была голая степь". Это... путь наименьшего сопротивления.

– Да, это очень досадно.

– Однако, Георгий Васильевич, у меня дело.

Корреспондент РОСТА вытащил из бокового кармана потертой кожаной куртки блокнот (подкладка куртки была байковая, серая).

– Какова ваша точка зрения на харьковский рекорд?

– А разве в Харькове был какой-нибудь рекорд? Это очень интересно.

– Как же. Вчера в газете. Разве вы не читали? Мировой рекорд.

– Мировой! Что вы говорите! То есть я, конечно, читал. Но, вероятно, не обратил внимания. И, согласитесь сами, Харьков... А меня сейчас главным образом интересует, так сказать, местный материал...

Георгий Васильевич осторожно пощупал пальцами воздух.

Винкич стоял перед ним серьезно, опустив голову.

– Видите ли, Георгий Васильевич, - мягко сказал он, - в таком случае я вам в двух словах объясню.

Он точно, коротко и почтительно объяснил Георгию Васильевичу историю и значение харьковского рекорда.

– Так что, - прибавил он, - перед нашим строительством, Георгий Васильевич, возникает очень серьезный вопрос об использовании харьковского опыта и о возможности идти дальше по этому пути. И мне очень интересно узнать ваше личное мнение: должны ли мы вступать в соревнование с Харьковом и ставить новый мировой рекорд или не должны?

– Натурально, должны!
– воскликнул Георгий Васильевич.
– Как же еще! Ведь это, насколько я понимаю, выходит соревнование с Харьковом. А значение социалистического соревнования - огромно. Это общеизвестный факт. Они триста шесть, а мы - триста семь... Они триста семь, а мы триста восемь... И так далее. Натурально.

Винкич кивнул головой.

– Стало быть, вы - за?

– Вот чудак. Какие же могут быть сомнения?

– Сомнения есть.

– То есть?

– Общественное мнение резко разделилось. Имеются горячие сторонники рекорда. Имеются не менее горячие противники. Я очень рад, что вы оказались в числе сторонников. Нам, вероятно, придется здорово драться.

– Позвольте... Я не совсем... То есть как драться? Мое мнение - чисто субъективное... Я, как вам известно, не специалист по бетону, я, так сказать, объективный наблюдатель, не больше... Так что, извините, я не могу нести никакой ответственности, а тем более, как вы выражаетесь, "драться". И потом, почему именно "драться"? С кем "драться"?

Винкич поднял на Георгия Васильевича бледное лицо. Его глаза были черны, блестящи и спокойны.

– Видите ли, Георгий Васильевич, - мягко сказал он, - у нас на строительстве такое положение, что каждый, даже самый маленький, вопрос приобретает громадное принципиальное значение. Нельзя быть нейтральным. Нужно обязательно иметь какую-нибудь определенную точку зрения и драться за нее до последней капли крови. Я, например, полтора года дерусь изо дня в день.

– Позвольте, дорогой товарищ, но какое же это может иметь отношение к харьковскому рекорду! Вопрос, кажется, совершенно ясен.

– Ясен, но не совсем. В том-то и дело. Зачем далеко ходить? Например, товарищ Налбандов. Я только что с ним говорил. Вы знаете товарища Налбандова?

– Налбандов?.. Да, да... Знакомая фамилия. Налбандов, Налбандов... Позвольте - это такой в черном кожаном пальто, с громадной оранжевой палкой, с этакой смоляной бородой?.. Как же, как же... Он меня возил по строительству. Инженер Налбандов. Замечательный инженер. Знаток своего дела. Крепкий парень.

Георгий Васильевич с особенным удовольствием произнес эти слова "крепкий парень". Он их недавно услышал и отметил в книжечке как образец фольклора.

– Да... товарищ Налбандов, - сказал он с ударением, - крепкий парень. Очень крепкий.

Винкич тонко усмехнулся. Но усмехнулся как-то одними губами. Глаза его оставались черны, спокойны и даже немного печальны.

– Так вот, видите ли, Георгий Васильевич, должен вас предупредить, что инженер Налбандов категорически против всяких подобных экспериментов.