Тригер зажмурился, как будто у него заболели глаза.

– Семечкин, берешь на себя водопровод?

Тригер не доверял Семечкину. Но на худой конец мог пригодиться и Семечкин.

Семечкин солидно и басовито покашлял.

Ему польстило неожиданное предложение Тригера. Значит, все-таки кое-кто ценит его, Семечкина. Значит, все-таки кое-кому может он, Семечкин, понадобиться.

Семечкин выступил из-за двери в купе. Он даже слегка порозовел. Конечно, это было совсем не то, на что он рассчитывал утром, но тоже недурно. Во всяком случае, поближе к рекорду.

– Что же, - сказал он, - это можно. Отчего же.

Тригер вписал в схему под точкой водопровода: "Семечкин".

Маргулиес обнял за плечи Ищенко. Близко заглянул ему в глаза.

– Ну, успокоился, командарм?

Ищенко хотел нахмуриться, но против воли щеки его разлезлись в улыбку. Но он тотчас же овладел собой и сурово сказал:

– За меня не беспокойся. Я за своих хлопцев отвечаю.

Брызнул телефонный звонок. Кутайсов поднял руку и лениво поймал трубку:

– Да. Вагон "Комсомолки". Слушаю. В чем дело?

Он уткнулся вместе с трубкой в подушку (ша, ребята!).

– Ну? В чем дело? Я слушаю!

Он некоторое время лежал молча, носом в подушку, с трубкой возле уха. Потом сказал:

– Бригадир Ищенко? Тут. Сейчас передаю.

И к Ищенко:

– Бери трубку. Тебя.

– Меня?

Ищенко тревожно оглянулся. Его еще никогда не вызывали по телефону.

– Тебя, тебя. Из конторы. Бери трубку.

Бригадир неумело, с грубой осторожностью взял трубку, повернул ее и аккуратно приставил к уху.

– Альо, альо!
– закричал он преувеличенным голосом.
– У телефона бригадир Ищенко. Что надо?

Как бы предчувствуя нечто необыкновенное, все замолчали.

В окно ударила короткая пулеметная очередь пневматического молотка на домне.

Ищенко стоял, напряженный, с трубкой у виска, и слушал. Он побледнел и, не говоря ни слова, положил трубку на койку.

– В чем дело?

Ищенко растерянно оглянулся.

– Нашла самое подходящее время, - произнес он глуховато.

– Что такое?

– Баба моя...
– сказал Ищенко.
– Скаженная женщина...

Он беспомощно, мило, застенчиво и общительно усмехнулся.

– Представьте себе - родить начала, что вы скажете!

Он некоторое время постоял среди купе, не зная, что lелать. На его темном лбу сиял пот.

– Надо отвозить. Все расступились. Он вышел.

XXXV

Никто в этот особенный день не заходил далеко от барака.

Скоро собралась вся бригада.

– Значит, так, - сказал Сметана, садясь на землю.

Он обхватил колени руками, положил на колени голову и закачался.

Из окон барака слышались негромкие, правильно чередующиеся крики: "А-а-а... А-а-а-а... У-у-у..."

Это стонала Феня.

Она с утра была на ногах, ни разу не присела. До десяти часов она переделала все дела.

Больше делать было нечего. А день только начинался.

Феня томилась, не зная, куда себя девать. Ей все казалось, что еще что-то не доделано, не устроено, не окончено. И надо было торопиться, и некуда было торопиться.

Тогда она увязалась с бабами на собрание женского актива.

Оттуда женщины пошли на субботник - строить ясли. Феня включилась в актив и пошла с ними.

Ее отговаривали. Она не слушалась.

"Когда это еще будет!" -говорила она.

И шла.

Среди женщин было много беременных. Она не хотела от них отставать. В этом было столько же упрямства, сколько и хитрости, хозяйственного расчета.

Феня еще с утра решила остаться здесь при муже навсегда. Ей здесь нравилось. Продукты хорошие, и ударная карточка, и мануфактура бывает. Но, оставаясь здесь, она не предполагала оставаться без работы. Нет. Она будет работать.

Работы сколько угодно, только давай-давай. Пойдет на рудник откатчицей, пойдет в столовую подавальщицей, пойдет к грабарям землекопкой. А так, без дела сидеть дома - мужней женой - это от людей совестно и скучно.

И, опять же, одна ударная карточка хорошо, а две - лучше.

Но будет ребенок...

Куда его девать? В яслях всюду полно. Если же актив участка построит свои ясли, то, поскольку она сама строила ясли и была в этом активе, - ее ребенка туда в первую очередь. Это уж верно.