Солнце уже коснулось горизонта, но не потеряло своей степной ярости и силы. Оно было ослепительно и лучисто, как в полдень. Только немного желтее.

Оно било ослепительными горизонтальными лучами вдоль янтарно-желтой, точно отлакированной, земли.

Панорама строительства в мельчайших подробностях рисовалась на черном горизонте, освещенная бенгальским огнем заката.

Тень от самой тонкой былинки тянулась через степь на десятки метров.

Загиров шел к тепляку, и перед ним, по яркой земле, шатаясь, шагала его костлявая тень, такая громадная и длинная, точно он шел на ходулях.

Он подходил к фронту работы с запада.

Тени людей и колес двигались во всю высоту восьмиэтажной стены тепляка.

Шура Солдатова вела Сметану к плетенке. Нежная и долговязая, она осторожно поддерживала его за плечи.

Он шел в мокрой рубахе, опустив круглую белую голову, жмурясь против солнца, плача и кусая губы. Он хромал и поддерживал правой рукой левую, забинтованную, большую, как баклуша. Он нес ее бережно, приживая к груди, как ребенка.

У Шуры Солдатовой через плечо висела санитарная сумка с красным крестом.

Они поравнялись.

Сметана поднял голову и посмотрел на Загирова. Ни удивления, ни злобы не отразилось на его широком бледном лице.

– Видал? Вот...

Он показал глазами на руку. Жалкая улыбка искривила его пепельные губы.

– Вот... Видал... Была рука...

– Болит?
– спросил Загиров.

Сметана стиснул зубы и замотал головой.

Тени гигантов метались по стене тепляка.

Шура Солдатова терпеливо отбросила со лба волосы.

– Иди.

Загиров подошел к настилу.

Мося бежал с тачкой.

Загиров удивился.

Это было нарушение порядка. Обычно десятник сам никогда не работает. Он только наблюдает за работой. Но теперь он работал.

Маленький Тригер ожесточенно грузил тачку Оли Трегубовой.

– Шевелись! Шевелись! Темпочки, темпочки!
– кричал Ищенко.

До черноты мокрый чуб лез ему в глаза. У бригадира не было времени его убрать. Со всех сторон к фронту работы бежал народ. С грохотом опрокидывался барабан.

– Триста двадцать девять, триста тридцать, триста тридцать один... шептали в толпе.

Цифры переходили от человека к человеку. Ханумов стоял возле машины, не спуская с моториста маленьких напряженных глаз.

– Давай, давай, - бормотал он, крутя в руке и ломая щепку.

Минутами он забывал, что это была не его бригада, а чужая.

Пробежал в пятнистых туфлях Корнеев. Он на ходу теребил ремешок часов.

– Тридцать две минуты десятого. Ребятишки-ребятишки-ребятишки...

Его лицо сводили короткие судороги. Он подергивал носом, кашлял, хватался за пустой портсигар.

Загиров подошел еще ближе.

Он нерешительно озирался по сторонам. Вокруг было множество глаз, и все они смотрели мимо него.

Он стороной пробрался к переезду.

Тригер с остановившимся стеклянным взглядом садил под щебенку лопату за лопатой.

– Катись! Следующий!

Загиров постоял некоторое время молча, потом подтянул привычным движением штаны, сплюнул и сказал:

– Давай.

Тригер посмотрел на него через плечо и кивнул назад головой.

– Вон... там...
– сказал он, задыхаясь.
– Лопата... другая...

Загиров поднял с земли лопату, поплевал в ладони и стал рядом с Тригером.

Он нерешительно посмотрел на Мосю. Мося отвернулся. Посмотрел на Ищенко. Ищенко смотрел мимо, вдаль. Загиров крякнул и всадил лопату под щебенку.

– Следующий.

LVII

Фома Егорович вытер свои русые полтавские усы большим, легким носовым платком с разноцветной каемкой.

Он спрятал платок в нагрудный карман синего комбинезона.

Он только что плотно поужинал, вымылся с мылом, причесался.

На ужин давали вкусную бабку из макарон с мясом.

Теперь можно отдохнуть.

Он медленно шел домой, в отель. Там будет курить и читать. Он оттягивал эту вожделенную минуту.

– Ну, как наши дела, товарищ Эдисон?
– спросил Фома Егорович, проходя мимо Маргулиеса.
– Воткнули Харькову?

Маргулиес молча кивнул на плакат.

– "Бригада бетонщиков", - с удовольствием, не торопясь, прочитал Фома Егорович вслух, - "Кузнецкстроя дала сегодня невиданные темпы. За одну смену четыреста два замеса, побив мировой рекорд. Довольно стыдно, това. това. сидеть в калоши до сих пор".