— Что вы хотите этим сказать?

Казалось, монахиня не находит слов, чтобы объяснить ему сказанное.

— Видите ли, Жан — умный мальчик, мсье Меркатель о нем очень высокого мнения. Он, вероятно, говорил вам это. Но Жан умен на иной лад, чем другие наши мальчики, и его склад ума никак не поможет ему в тех профессиях, какие мы способны предложить нашим воспитанникам. Как я, по-моему, уже говорила вам, наших лучших мальчиков мы хорошо готовим к их будущим профессиям, и большинство будет устроено в жизни лучше, чем они могли бы надеяться. Но малыш Жан… у него другой ум. Он мог бы стать учителем или… или писателем, как вы, мсье, — закончила она с облегченьем.

— Но разве, если он останется у вас, у него нет иного будущего, кроме как стать ремесленником? — не согласился с ней Хилари. — Разве, к примеру, ваших мальчиков не усыновляют?

По лицу монахини скользнула кривая улыбка.

— Да, кое-кого иногда усыновляют местные фермеры, если им нужна рабочая сила, а их собственные сыновья переселились в города. Но кому может понадобиться такой хлипкий мальчуган?

Неожиданно для самого себя Хилари пришел в ярость. Никакой Жан не хлипкий, вскричал он в душе, разве что тощий, и каждому видно, он стоит сотни этих «других» неотесанных здоровяков. И, так или иначе, даже если он хлипкий, чья тут вина?

Но мать-настоятельница заговорила снова:

— Буду с вами откровенна, мсье. У меня есть обязательства не только перед этим малышом, но и перед приютом в целом. Я уже говорила вам, что мы очень бедны и полностью зависим от благотворительных взносов. По нашим правилам каждого ребенка нам отдает на попечение его родитель, родственник или покровитель и обязуется оплачивать часть его содержания, хотя бы и самую незначительную. Мы не жалеем, что приняли малыша Жана, и я не думаю, что совершила ошибку. Но я не могу скрыть от себя, что, оставляя его у нас, лишаю места какого-то другого ребенка, у которого на него больше прав, и потому, если я вижу, что у Жана есть шанс обрести хорошую семью и при этом еще сохранить свою веру, упустить такой случай с моей стороны значило бы пренебречь своим долгом.

Хилари был вне себя. Вне себя оттого, что благотворительность приходится взвешивать на весах, и еще оттого, что мать-настоятельница готова так хладнокровно отдать малыша, к которому, как Хилари, сам не зная почему, чувствовал, она испытывает особую приязнь. Он хотел бы горько упрекнуть ее за ковырянье в носу, и неотмеченные дни рожденья, и прогулки, во время которых детям ни разу не показали поездов. Хотел бы обвинить в том, что она не испытывает тех чувств, какие надлежит испытывать монахине, на попечении которой находится приют.

— Все это весьма разумно, ma mere, — сказал он. — Когда бы вы хотели, чтобы я сообщил вам о своем решении?

— Я надеялась, что малыш вам полюбился… — нерешительно произнесла мать-настоятельница. Фраза повисла в воздухе, и Хилари пропустил ее мимо ушей.

— Я дам вам знать о своем решении в понедельник, — сказал он.

Почему именно в понедельник, он сам не знал, но повторил еще тверже:

— Да, вы получите определенный ответ в понедельник.

Потом встал, обменялся с ней рукопожатием и вышел.

Вот так-то оно, размышлял Хилари, спускаясь с холма. Все уже ясно, все решилось без меня, и жизнь уже пошла-поехала сама собой.

Думать об этом больше нет толку. И никакого выбора у меня теперь нет. Лучше отдавать себе в этом отчет.

Наверное, я назвал понедельник, чтобы оставить себе некую иллюзию выбора. В понедельник будет неделя как я здесь; к понедельнику самое время принять решение.

Итак, прекрасно, в понедельник я поведу Жана на нашу обычную прогулку и скажу ему. (Но хотел бы я знать, что я ему скажу, и что скажет он?) Потом я скажу матери-настоятельнице, что решил его взять. Она человек воспитанный и не станет возражать против молчаливой договоренности, будто это мое собственное решение.

В тот же вечер Жана не уведешь, будет слишком поздно. (Интересно, о чем он станет думать, лежа в последний раз в своей жесткой железной кровати?) Утром я приду за ним и поведу его на поезд, уходящий в Париж. Представляю, в какое радостное возбужденье придет малыш. Я сниму номер в отеле. Непременно разыщу Пьера. Наши отношения восстановятся.

В Париже мы окажемся во вторник. В среду мне надо будет пойти в посольство. Там предстоят разные формальности; ребенка надо вписать в мой паспорт. Все это требует времени. На отъезд в Англию раньше пятницы лучше не рассчитывать.

Еще вопрос денег. Следует узнать, сколько я должен в отеле.

Надо ли перед отъездом купить малышу одежду?

Я должен буду привезти его в свою квартиру. Позвонить Джойс.

Возможно, Джойс сразу же заберет его к себе. Если я на ней женюсь, не придется везти его к матери до того, как мы окажемся под защитой нашего брака.

Если я дам волю чувствам, я смогу представить его рожицу, когда, крепко обняв, стану рассказывать ему, что наконец-то приехал его отец и уже никогда его не отпустит. Смогу представить, как поведу его в зоопарк, накуплю ему игрушек, буду подтыкать одеяло перед сном… О Господи! Не дам я волю чувствам, вскричал он в душе, мне нужно быть сейчас деловым. В понедельник я ему скажу, во вторник повезу в Париж, и, по крайней мере — с облегченьем вздохнул он, — по крайней мере, конец моему пребыванию в этом пустынном, безотрадном городе.