Его поведение дает похожие подсказки, свидетельствуя о тяжком бремени, о подавленности психики. Тело реагирует на механические перегрузки – типа травмы спины – воспалением. Мозг работает аналогично, только “воспалением” от травмы является замутненное восприятие событий. Сознание затуманивается, с явным облегчением оставляя ясными одни и скрывая другие воспоминания.

Если я спрашиваю Тома о родственниках, он, ничего не уточняя, упоминает о тете и дяде, с которыми сейчас живет. Не вдаваясь в детали, выдает только основные сведения. Они добры, они заботятся о нем, у него есть кузина. Когда я мягко подталкиваю его к прошлому, то есть к тому, когда и почему он стал жить с ними, он отвечает отрывисто и поверхностно: “Потому что пришлось”.

Такая неразговорчивость и тот факт, что он давал противоречивые показания полиции, нормальна для пережившего травму человека. Том больше чем свидетель – он жертва. Убийца забрал жизнь отца, одновременно лишив Тома детства. Невинности. Я до сих пор не убеждена, что у Томаса Бишопа может быть какое-либо клиническое расстройство, кроме “тумана”, как я его называю, созданного для защиты мальчика от более тяжкой травмы, от более острой боли.

Мне нужно помочь ему рассеять этот туман. Найти скрытые детали событий, произошедших двадцать седьмого октября. Но процесс не может начаться без его содействия. Без его желания. Он должен открыться своему горю, и тогда я смогу укрепить наши доверительные отношения».

Майкл улыбнулся, заметив, что я направилась к нему. Когда я подошла достаточно близко, его улыбка исчезла; должно быть, он разглядел встревоженное выражение моего лица. Подняв палец, сказал в трубку:

– Ладно, спасибо за сообщение и все остальное. Мне пора. Скоро еще свяжемся. Договорились.

Я не сочла важным то, что, похоже, ради меня он произнес свой монолог явно более громко, чем требовалось, и несколько наигранно. Подойдя к Майклу, остановилась и сказала:

– Мне кажется, я тебя уже давно знаю. По-моему, пятнадцать лет назад ты посещал мои сеансы.

Мои слова прозвучали скорее как признание, чем обвинение. Я внимательно наблюдала за его реакцией, хотя сумерки затрудняли мою задачу.

Я ждала ответной реакции.

Майкл выглядел ошеломленным.

– Даже не знаю что сказать… Вы думаете, что я посещал ваши сеансы?

– Да. Я проводила сеансы с Томом Бишопом, восьмилетним мальчиком.

– Сеансы психотерапии?

– Да.

Теперь я откровенно изучала выражение его лица, выискивая любые невольные свидетельства обмана. Майкл удивленно поглядывал на меня. Потом нахмурился.

– Кто такой Том Бишоп?

Я оглянулась на дом, почувствовав, что за нами наблюдают. Действительно, за сеткой маячил стройный силуэт. Джони. Я взяла Майкла за руку – мягко, чтобы не напугать – и повела его дальше по дорожке. Проходя мимо гаража, мы попали в поле датчика движения, и тот включил свет. Из открытых ворот доносился резкий запах лака и скипидара. Мы остановились подальше от света, вернувшись в сумерки.

– Мне не хочется тебя расстраивать, – спокойно произнесла я. Пусть мне удалось немного выпустить пар, однако меня по-прежнему переполняла решимость. Правда, я решила сделать шаг назад и применить новый подход, поэтому добавила: – У меня возникла дилемма, и мне нужна твоя помощь.

– Хм, ладно… Конечно. Чем я могу помочь?

– Ты ведь знаешь, что я психотерапевт.

– Разумеется. Да.

Я сглотнула, вспомнив вкус ужина – мы ели лосося с рисом и спаржей – и белого вина. Неужели я все-таки слегка опьянела? Ведь ограничилась двумя бокалами…

– Работая психотерапевтом, я изредка сотрудничала с полицией, чего уже давно не делаю. Ты, Майкл, выглядишь точно как выросшая копия мальчика, психическое состояние которого меня попросили оценить в ходе расследования одной смерти. Убийства.

Умолкнув, я оценила его реакцию. Но увидела лишь то же самое открытое и любознательное выражение лица, лишенное какого-либо страха или раздражения.

– Того мальчика звали Томом Бишопом, – я повторила его имя, – и он мог стать главным свидетелем в том деле. – Делая паузы после каждой фразы, я продолжала искать в Майкле признаки какого-то узнавания или обмана. Любые проявления тайного умысла. – Жертвой был его отец. Подозреваемой, в конце концов осужденной, стала его мать. Мои слова не вызывают у тебя никаких ассоциаций?

Около моего уха запищал комар. Отмахнувшись от него, я продолжала пристально наблюдать за Майклом. Он смотрел на меня с совершенно бесхитростным выражением, но потом на лицо его словно набежала тень. И он вдруг опустил голову.

– Майкл? В чем дело?

Он медленно, словно с неохотой, взглянул на меня. Половина его лица освещалась загоревшимся в гараже светом, хотя мы отошли оттуда ярдов на двадцать.

– Я солгал, – признался он.

Я невольно похолодела. Другой комар впился в мою голую руку, но я едва обратила внимание на его укус.