Все зависит только от идейной позиции автора и его отношения к этим проблемам. А отношение никогда не было и не будет одинаковым, поскольку время и социальные условия жизни людей всегда менялись и меняются, порождая новые концепции. И имеет ли право в этих условиях, скажем, поэт-марксист игнорировать вопросы, столь важные для каждого человека, в том числе и для современного? И не являются ли именно они своеобразным лакмусом, на котором, собственно, и проверяется мировоззрение поэта?

Рильке дал Бажану прекрасный повод для такой проверки. Выбирая для идейного спора объект среди поэтов, писавших об Украине, он мог взять и англичанина Байрона, и шведа Тегнера, и русского Пушкина. Но все они были художниками с твердым и установившимся мировоззрением — в них нечего отбрасывать ради того, чтобы что-то отстаивать. Рильке поэт бурного и противоречивого начала двадцатого столетия, а потому и сам противоречив: рядом со страстной человечностью и болью за судьбу мира в его поэзии немало идеалистического и даже мистического. А поскольку он к нам близок во времени и волновали его нередко проблемы, похожие на те, что волновали и нас, с ним стоило поспорить и попытаться очистить его образ от идейных напластований, навязанных ему противоречивой эпохой. И Микола Бажан взялся за это во всеоружии — он трактует тему человеческой Надежды, заимствованную у Рильке, так, как, согласно утверждению поэта, «ее должен трактовать человек, который хочет словом своим служить утверждению позиций социалистического гуманизма».

Можно ли сказать, что в соревновании двух поэтов победил один из них? Я считаю, что выиграли оба. Райнер Мария Рильке вышел из этого соревнования очищенным от неверия и отчаяния, и его преданность людям и надежда на их будущее предстали во всей своей красоте и ясности. Микола Бажан обогатил свою веру в будущее способностью к активной борьбе за эту веру, за надежду, к осуществлению которой знает и может указать путь.

Количественно Бажан написал не много — в недавно изданных четырех книгах оригинальное поэтическое творчество занимает всего полтора тома. Остальное — блестящие переводы и публицистика. Но искусство, как известно, — это такая область человеческой деятельности, где количество никогда не переходит в качество. А Бажан к тому же продолжал работать, из-под его пера одно за другим появлялись все новые и новые произведения, он не прекращал ни своей общественной деятельности, ни своих творческих поисков, и это убеждало нас в том, что от него можно было еще многого ожидать.

Убеждает в этом также и поэма «Ночные раздумья старого мастера», появившаяся уже после выхода в свет упомянутого четырехтомника. Критика высоко оценила эту поэму как поэтическое произведение о труженике и его шахтерской судьбе. Но мне такое толкование кажется неполным. Не знаю, ставил ли перед собой сам автор более широкую задачу, но я ощущаю в образе главного героя, Петра, самого Бажана, и по этой причине поэма звучит для меня не как повествование, а как исповедь. Возможно, такое впечатление складывается еще и потому, что поэма написана от первого лица, а может, его рождает и крылатая строка Владимира Маяковского «тысячи тонн словесной руды», которая так образно и удачно отождествляет труд шахтера с творчеством поэта…

Так или иначе, а этот немолодой человек, которому автор приказывает: «Лежи, в свою память вслушивайся, в свои незажившие раны, в живые дела и сомнения…», очень похож на поэта, как и каждый его день, который «прожит недаром — в трудах и заботах. Мерещится снова это гневом, то радостью, то улыбкой».

А разве «иссиня-блестящие камушки», которые собирал на дороге будущий шахтер, спрашивая себя, «будут ли гореть», мы не вправе отождествлять с первыми словесными находками молодого поэта, который, несомненно, тоже ставил себе такой вопрос?

Смятенный страх автора ощущается и в воспоминании юного шахтера про «ночь первую среди чужих людей», меж завтрашних товарищей и соратников, поскольку именно таким было, очевидно, и смятение юного интеллигента, впервые попавшего со своими стихами в литературный круг, который поначалу мог показаться ему чужим, но вскоре оказался кругом «товарищей и соратников». И дальше весь путь — через радости и трудности творческого труда, через отчаяние и счастье побед во время войны, вплоть до гордого признания:

Все это тоже сам Бажан, который лишь выступает в образе своего героя — шахтера. Ведь в том-то и состоит чудо искусства, что хочет того сам автор или нет, а под талантливым пером образ всегда перерастает намерения поэта.

И как это прекрасно, что в полноте своей мудрой зрелости поэт, уже не прячась за прозрачную ширму созданного им образа, откровенно, от своего собственного имени, отвечает на собственный призыв:

1977

Перевод К. Григорьева.

Мы много пережили в борьбе за освобождение родной земли, не раз с глазу на глаз встречались со смертью. На наших руках умирали боевые товарищи, с которыми была связана наша жизнь, вся наша судьба. Мы встречались с картинами чудовищной разрухи и общечеловеческого горя, которое враг причинил многим народам и странам земли… Мы видели разрытые могилы Освенцима, Майданека и Бабьего Яра, и с тех пор эти святые места запечатлелись в наших сердцах, словно кровавые и незаживающие раны.

В первые дни мира казалось, что мы никогда не освободимся от ужаса увиденного и ни за что не забудем пережитого. Но после тяжелых испытаний и кровавых утрат на помощь человеку приходит время: оно лечит раны. Оно медленно отдаляет чудовищные подробности несчастья и оставляет в памяти только общий образ, только затуманенные очертания событий. Понемногу стираются черты изуродованных женщин и детей, и остается только память об ужасе самого явления — Освенцим, Треблинка, Майданек… Возможно, когда-нибудь эти страшные названия уже будут вызывать в представлении наших потомков только ужас, как перед апокалиптической бедой вообще, — они уже не будут понятиями, связанными с горами искалеченных человеческих тел, которыми стали эти места для нас, видевших лагеря смерти… Время затыкает человеку уши, и в стонах миллионов обреченных он слышит уже не отдельные звуки человеческих голосов, а только приглушенный гул встревоженного человеческого моря.