За Вилла дель Нерозо на шоссе вдруг что-то зачернелось. Шофер затормозил и сразу же с двух сторон по машине ударили автоматы. Шофер упал головой на баранку руля. Машина прокатилась десяток метров и стала. Швенд попробовал оттащить шофера, чтобы сесть на его место, но в его правую ногу впилась пуля. Тогда он тихо выскользнул из машины. Вторая пуля догнала его, когда он уже припал к твердому настилу шоссе.

Еще днем, проезжая здесь, Швенд заметил какую-то фабрику. Он и сейчас угадывал в темноте ее очертания: до фабрики было не больше двухсот метров. Если удастся одолеть это расстояние, он спасен. Там, очевидно, немецкий гарнизон. Но двести метров иногда могут быть длиннее, чем двести километров. Теплая кровь обливала ногу, а правое плечо болело так, что Швенд не мог двинуть рукой. Видно, пуля застряла в плече. Он дополз кое-как до рва, который отделял шоссе от поля, но выбраться оттуда уже не смог. Безвольно лег во рву, полном грязной воды, пил эту воду и клял себя за то, что согласился ехать.

Вода придала ему сил. Он поковылял дальше, добрался до дренажной трубы. Залез внутрь, притих там и стал прислушиваться.

Партизаны прекратили стрельбу, вышли на шоссе, громко разговаривали возле машины. Потом голоса послышались ближе: наверно, искали его. Никто не догадался заглянуть в наполненную болотной водой трубу — и это спасло Швенда.

Он пролежал так целую ночь. Мертвая тишь окружала его, и Швенд боялся шевельнуться. В такой тишине слышен каждый шорох, и партизаны могут снова упасть на белое как мел шоссе с темных притаившихся гор. Где-то далеко-далеко завыла собака. Единственным живым голосом был этот одинокий собачий вопль к равнодушной луне, которая зажгла на земле и в небе холодные водянисто-зеленые пожары.

На рассвете Швенд отважился вылезти из своего убежища, кое-как добрался до фабрики, нанял там арбу, запряженную парой волов, и на ней приехал в Триест.

Врач, осмотрев его, сказал, что пуля попала в мякоть. Через неделю можно будет танцевать на балу.

Швенд усмехнулся. Спасибо! Он продолжит свой опасный танец: танец между жизнью и смертью...

КОГДА ЛЮДИ ГОЛЫЕ...

Полевая баня издалека напоминала продолговатый суповой термос, поваленный набок и подпертый автобусными колесами. Гауптман Либих сначала даже не сообразил, что это за диковина пристроилась к берегу канала на окраине Хогсварта.

Гауптмана трясла лихорадка. Три дня и три ночи — в дюнах. Страх, голод, холод. И потому, когда он увидел сизый дымок, когда почувствовал тепло, струящееся от металлических стен бани, сразу же забыл о том, что должен спешить в штаб, чтоб доложить начальству о гибели ракетной базы, забыл все свои желания, кроме одного: согреться, постоять под журчащим теплым душем, смыть с себя весь ужас этих дней, надеть чистое белье!

Либих подошел к бане. Что-то шипело в ней, гудело, звенело, запах лизола бил в ноздри. У дверей на железном походном стуле равнодушно сидел фельдфебель санитарной службы.

— Работает баня? — спросил Либих.

Фельдфебель неторопливо поднялся, вынул изо рта трубку. Был он невысок ростом, сухолицый, остроглазый. Шинель на нем имела такой вид, словно ее впервые надели. Новенькие сапожки фельдфебеля поблескивали, и Либиху стало неудобно за свои грязные сапоги, за дырявую шинель и намокший ранец.

— Раз я начальник этой бани, она не может не работать,— резким голосом сказал фельдфебель.

Острый подбородок его был задран вверх, как носок старого ботинка. Такие люди вызывают неприязнь с первого взгляда. Однако Либиху очень хотелось помыться. Он улыбнулся.

— Значит, я сейчас погрею свои косточки? А то во мне уже не осталось ни капельки тепла.

Черная трубка, вернулась в сухогубый фельдфебельский рот. Начальник бани уселся на свой железный трон и принял вид императора. Церемониал вежливости по отношению, к старшему по чину выполнен, теперь начальник бани мог заявить о своих прерогативах.

— Ничего не выйдет,— равнодушно процедил он.— Моя баня — только для войск гарнизона.

То, что казалось таким близким и возможным, вдруг стало недосягаемым.

— Послушайте,— пробормотал Либих.— Послушайте, фельдфебель, разве здесь... разве это не часть группенфюрера Кюммеля?

Начальник бани бросил на гауптмана пренебрежительный взгляд:

— Во-первых, это военная тайна. А во-вторых... здесь слишком много шляется разных шпионов, чтобы я... Я просил бы гауптмана показать документы.

При других обстоятельствах Либих непременно возмутился бы. Но сейчас он молча достал из кармана аусвайс[37]. Фельдфебель пробормотал что-то об «изменниках двадцатого июля»[38], переложил трубку из одного уголка рта в другой, развернул удостоверение, медленно пробежал глазами напечатанный готическим шрифтом текст и вдруг вскочил со своего стула. Оказалось, что он умеет лихо стукать каблуками, в один миг прятать трубку в карман шинели, выбрасывать вперед руку, есть глазами начальство. Он все сумел, эта сволочь, самоуверенный санитарный фельдфебель, после то-го как узнал, что перед ним начальник секретного объекта №1.

— Прошу прощенья, герр гауптман! — гавкнул фельдфебель прямо в лицо Либиху.— Я к вашим услугам, герр гауптман!

— Значит, я могу помыться? — все еще несмело спросил гауптман.

— Яволь! Хайль!

— Из вас получится хороший начальник бани, фельдфебель,— похвалил Либих, влезая по лесенке в железный термос.

Фельдфебель полез следом за ним.

— Позвольте помочь, герр гауптман!

— Благодарю, я сам.

Начальник бани не отставал: хотел загладить свою вину.

— Обмундирование прикажете в дезинфекцию? — спросил он, когда гауптман остался в одних подштанниках.